Энн Майклз – Зимний склеп (страница 5)

Но наконец, когда ходить вокруг да около стало уже некогда, было решено, в качестве крайней меры, разобрать Абу-Симбел на отдельные блоки и возвести заново на шестьдесят метров выше. Предполагалось, что каждый третий блок разрушится.

Запустили международную кампанию по сбору средств. По всему миру дети разбивали свои копилки, и школы собирали мешки мелочи ради спасения Абу-Симбела и прочих памятников Нубии. Когда в ЮНЕСКО вскрывали конверты, монеты всех стран мира раскатывались по столам и падали на пол. Одна женщина из Бордо целый год не ужинала, надеясь, что зато ее внуки когда-нибудь своими глазами смогут увидеть эти спасенные храмы. Один филателист продал свою коллекцию марок. Школьники отдавали деньги, заработанные разноской газет, мытьем собак и уборкой снега. Университеты организовывали экспедиции и отправляли в пустыню сотни археологов, инженеров и фотографов.

Когда Джин с Эйвери приехали в Абу-Симбел в марте шестьдесят четвертого, для проведения вибрографических испытаний, которые должны были позволить более избирательно определить ломкость камня и методы распилки, первый этап уже шел вовсю: строительство гигантской перемычки и ее сложной дренажной системы – 380 000 кубометров камня и песка и 2800 тонн стальной шпунтовой стенки, – чтобы Рамзес не замочил ног. Отводные тоннели и глубокие каналы понизили уровень воды, чтобы река не нашла путь в мягкий песчаник храмов. Перемычка была спроектирована и построена в короткие сроки – как нельзя более вовремя. В ноябре Эйвери уже наблюдал, как вода лижет края преграды. Нетрудно было представить, как колоссы тают в воде, один палец ноги за другим, как вода медленно растворяет мускулистые голени и бедра и как фараон с бесстрастным мужеством наблюдает, как Нил, его Нил, вбирает его в себя.

Поселка тогда еще не было, перемычку строили в спешке, и рабочие ютились в палатках и на баржах, тысячи людей в хлипких, сооруженных на скорую руку жилищах. Хотя нубийцы на протяжении многих тысяч лет совсем неплохо существовали в этой пустыне благодаря накопленному опыту, иностранцы в Абу-Симбеле пользовались европейским оснащением, собранным с бору по сосенке, и условия, в которых они жили, нельзя было назвать иначе как первобытными. Однако, когда перемычка была достроена, рядом стремительно вырос поселок: жилье на три тысячи человек, конторские помещения, мечеть, полицейский участок, два магазина, теннисный корт, плавательный бассейн… Поселок наемных специалистов, поселок для местного начальства, деревня для рабочих. Были построены две гавани для речных барж, на которых прибывали припасы, и взлетная полоса для доставки почты и специалистов. Технику и продукты доставляли по воде, вверх по Нилу от самого Асуана, либо же джипами и караванами верблюдов через пустыню. Были вырыты гравийный и песчаный карьеры, проложено десять километров шоссе, исключительно для транспортировки храмовых блоков – единственная мощеная дорога на тысячи километров.

Лагерь был живым существом, рожденным от противоположностей: реки и пустыни, времени людей и геологического времени. Там царило такое вавилонское смешение народов, что школу на сорок шесть детей открывать даже и не пытались: почти все говорили на разных языках.

Каждый распил, каждый из тысяч распилов, необходимых для того, чтобы отделить храм от скалы, нужно было рассчитать заранее и включить в общий план работ, в текучую паутину сил, постоянно меняющуюся по мере того, как исчезал утес. Лица статуй надлежало сохранить нетронутыми, насколько это возможно, резьбу не разделять там, где она особенно хрупка. Следовало принять в расчет также вибрации, создаваемые режущим инструментом и грузовиками при транспортировке. Потолки святилища, которые на протяжении поколений оставались целыми и невредимыми благодаря основополагающему принципу арки, предстояло медленно распилить на кусочки и сложить штабелями, нарушив тем самым эффект арочного свода. Горизонтальное давление усилится, следовательно, потребуются стальные леса с подпорками, чтобы распределить давление. Эйвери работал с Даубом Арбабом, каирским инженером, который каждое утро сходил со своей баржи в безупречно отутюженной голубой рубашке с коротким рукавом и чьи руки – с блестящими ногтями и тонкими пальцами, – казалось, были скроены так же безупречно. С Даубом было легко, и на Эйвери производили большое впечатление как его элегантные рубашки, так и энтузиазм, с каким Дауб их пачкал. Дауб никогда не боялся замарать руки, был постоянно готов плюхнуться на колени, куда-то вскарабкаться, что-то донести, протиснуться в узкий проход, чтобы проверить датчики. И каждый день они вместе, стремясь опередить меняющиеся обстоятельства, проверяли крепления и отслеживали распилы скалы, призванные снять давление. Любой промах или неверный расчет изменившихся сил – и катастрофа!

Эйвери наблюдал, как люди вгрызаются в камень. Все ближе и ближе, на какие-то восемь миллиметров от волос на голове Рамзеса. Рабочие стискивали зубы, затаив дыхание. Стальные леса удерживали залы изнутри, пока стены храмов распиливали на двадцатитонные блоки. Титанические колонны, подобные каменным деревьям, пустынные дровосеки разделяли на чурбаки по тридцать тонн каждый.

Поскольку подъемным механизмам было запрещено касаться скульптурного фасада, в каждом из блоков сверху сверлили отверстия, и рым-болты вмуровывали внутрь. В блоки вгоняли стальные стержни и скрепляли эпоксидной смолой (специального состава, рассчитанной на высокие температуры) трещины в желтом крупнозернистом песчанике. Медленно переносили блоки кранами на песчаную подложку в кузовах грузовиков и везли наверх, на плато. На площадке для хранения блоки снабжались стальными анкерными стержнями, и их поверхность обрабатывали смолой для защиты от влаги. А тем временем готовили новое место. Был вырыт фундамент, выстроены опорные конструкции для фасадов, которые следовало установить на место и заделать в бетон. А потом над ними предстояло построить бетонные купола, над каждым храмом свой, которые должны были держать на себе вес возведенного над ними утеса.

Самая тонкая работа, внутри залов, была возложена на итальянских marmisti, непревзойденных знатоков всех тонкостей работы по камню. Им одним доверили взрезать расписные потолки – важно было, чтобы блоки встали на место с точностью до шести миллиметров, – то была максимально допустимая небрежность. Итальянцы работали с какой-то отчаянной беззаботностью – то, что по-итальянски называется scavezzacollo, инстинкт настолько отточенный, что возможность ошибки точно вычислялась, принималась в расчет – и сбрасывалась со счетов. Обвязав голову платком, чтобы пот не стекал в глаза, мастера оглаживали поверхность камня, точно любовники, считывая на ощупь каждую трещинку, а потом вонзали в камень зубья пилы.

Джованни Бельцони разглядывал макушку головы Рамзеса: несколько сантиметров скульптуры, выступающих из-под груд нанесенного песка. Он видел, что расчистить проход будет все равно что «выкопать яму в воде».

Джованни Баттиста Бельцони родился в Падуе в 1778 году и был сыном цирюльника. Поскольку он вымахал ростом больше шести футов шести дюймов и способен был поднять на себе двадцать два человека, в юности он работал в цирке под именем Патагонского Самсона. Но, помимо этого, Бельцони также был инженером-гидравликом, археологом-любителем и неутомимым путешественником. Они с женой Сарой все двадцать лет своего брака блуждали по пустыне в поисках сокровищ.

В три часа дня 16 июля 1817 года Бельцони поднялся на бархан в Абу-Симбеле, стащил рубашку и принялся рыть песок голыми руками. Он вставал до рассвета, работал при свете фонарей, и до девяти утра, когда солнце начинало печь совсем уж убийственно; потом делал перерыв на шесть часов и снова работал до ночи. Бельцони копал шестнадцать дней. Ночной холод подгонял его. Неизбывный холод песка, ветра и тьмы; честолюбие, крах, отчаяние.

И вот наконец там, куда едва добивал свет фонаря, рука провалилась в пустоту, и узкий лаз, только-только пролезть человеку, открылся под карнизом храма.

На миг Бельцони застыл неподвижно – ему показалось было, что рука, ушедшая в пустоту, уже не привязана к его телу. Но тут что-то изменилось в ночи, сама пустыня изменилась, он чувствовал, он слышал это: древний воздух внутри храма, стенающий новым открывшимся зевом. Бельцони понимал, что надо бы обождать до рассвета, но он не мог. Он медленно вынул руку из проема (как тот мальчик, затыкавший дыру в дамбе) и ощутил могучую силу, что вырвалась на волю, как если бы открылась громадная печь с пылающей внутри святостью и жар веры излился вовне. Непривычная, пугающая сила. Позднее Бельцони вспоминал, что говорил ему исследователь Иоганн Буркхардт: «Мы так давно забыли, что такое близость к беспредельному». Ему показалось, будто черный жар прожег его насквозь, оставя рану, куда теперь задувал ледяной ветер пустыни, – и в самом деле, немного придя в себя, он осознал, что ветер, дующий из храма, нестерпимо горяч, горячей, чем в бане, такой жаркий, что пот стекал у него по руке на блокнот, и Бельцони вынужден был прекратить зарисовки. Но теперь он понимал, что придется ждать до утра. Когда он выбирался из ямы, его овеяло ночным ветром – и пот в мгновение ока застыл на коже.