Энн Лян – Надеюсь, ты это прочтешь (страница 8)
Ответ был коротким:
Конечно, надо было на этом и остановиться. Не продолжать этот разговор. В принципе, я так и сделала: излила все свое негодование в черновике письма поздно ночью и забыла об этой несчастной оценке.
И не вспоминала о ней до сих пор.
Открываю последнее письмо в цепочке, морщусь, а лицо горит пуще прежнего.
Две недели назад – через несколько месяцев после истории с оценкой и этим черновиком – я узнала, что мисс Джонсон сама пишет образцы, которые раздает нам на уроках.
«Нет, бездны будет мало, – мрачно думаю я, захлопываю ноутбук и смотрю в потолок. – Пусть лучше здание школы обрушится мне прямо на голову».
Увы, в течение последующих трех часов здание не рушится, рушится только моя жизнь.
Куда бы я ни пошла, за спиной шушукаются. Все так реагируют, будто я голыми руками убила кого-то у них на глазах. Впрочем, случившееся, наверное, можно сравнить с убийством: образцовой ученицы Сэйди, идеальной старосты больше не существует. Она мертва.
– Все не так плохо, – успокаивает меня Эбигейл.
Мы вместе идем по коридорам. Через пять минут у нас математика, но меня впервые не волнует предстоящий тест. Какая-то девчонка толкает подругу локтем и кивает, когда мы проходим мимо. Обе начинают истерически хихикать.
Неприятная тяжесть в животе усиливается.
– Что смешного? – кричит им вслед Эбигейл. Кто-кто, а она никогда не боялась конфликтов. – Твоя новая челка?
– А мне понравилась ее челка, – шепчу я, прикрыв рот рукой.
– Да, на самом деле ей идет, – тихо соглашается Эбигейл. – Слушай, понимаю, ситуация так себе, но я успела прочитать письма, которые ты разослала…
– Тебе и всей школе, – бормочу я и закрываю лицо руками.
Группа девчонок вышла из туалета; все остановились и смотрят на меня. Слышу обрывки их разговора.
– …это она…
– …слышала, Рози ей такого утром наговорила…
– Да, ее можно понять. Видели, что она написала?
– Ладно Рози – сколько Джулиусу Гуну досталось! На его месте я была бы в бешенстве! Она так разошлась…
Эбигейл продолжает громче, видимо пытаясь заглушить их голоса:
– Разумеется, местами ты была резковата… И еще нам бы поговорить о Джулиусе и этой твоей ненависти…
Я зажмуриваюсь от ужаса.
– Прошу, Эбигейл, нет, умоляю – ни слова о Джулиусе. – Никогда больше не хочу слышать его имя, видеть его и вообще вспоминать о его существовании. Не хочу вспоминать его дыхание на своей коже, бешеный блеск его глаз и голос, сочащийся злобой!
– Ладно, но я хочу сказать, что ты не сделала ничего противозаконного! Ты просто высказала все, что у тебя на уме. На твоем месте, дорогая, я бы просто призналась – да, все так и есть. Я на самом деле так считаю. Пусть начнут тебя немножко бояться. Поймут, что у тебя тоже есть мысли и чувства.
– Не понимаю, как это произошло, – говорю я и ускоряю шаг. Если замедлюсь и начну слишком много думать, у меня будет нервный срыв. – Я бы никогда не отправила эти черновики! Наверное, какой-то вирус. Ох, знала же, что не надо скачивать шаблоны сочинений с того подозрительного сайта… Но их только там можно было скачать!
Эбигейл закусывает губу.
– Знаешь, я… – Она вдруг замолкает, не договаривая, что собиралась, и резко останавливается в конце коридора.
Через секунду я понимаю почему.
Рядом со сверкающим шкафчиком с наградами, где стоят многочисленные кубки и висят медали за всевозможные достижения – от гребли до шахмат и соревнований по дебатам между школами из разных штатов, – висит фотография в рамке. Наша с Джулиусом фотография. Вскоре после того, как нас выбрали старостами, для нас устроили профессиональную фотосессию. Мы в школьной форме, Джулиус в галстуке, мои черные волосы стянуты в тугой пучок, значки старост на кармашках блейзеров. Он стоит, небрежно скрестив руки на груди и излучая чувство собственного превосходства, которое просачивается даже сквозь стекло фоторамки. Я улыбаюсь шире Джулиуса, вспышка подчеркивает веснушки на моих круглых щеках, мои густые ресницы подкручены и выглядят длиннее.
Фотограф попросил нас встать поближе, даже прикоснуться друг к другу, но ни я, ни Джулиус этого не захотели, так что нас разделяет промежуток сантиметра в три.
В этом промежутке кто-то провел ломаную красную линию. Прямо посередине фотографии.
Кроме того, мне пририсовали копье, а Джулиусу – меч. Теперь мы не выглядим как старосты, мы словно собираемся сразиться друг с другом. А наш совместный портрет напоминает постер к низкобюджетному фильму про супергероев.
– О боже, – вырывается у меня.
Эбигейл поджимает губы.
– Без паники.
Но я ударяюсь в панику.
– Это ужасно, – бормочу я себе под нос, прижав обе руки к стеклу, словно пытаюсь проникнуть сквозь него и оттереть красный маркер. – Это выглядит ужасно! Наш портрет… совершенно испорчен!
– Я понимаю, о чем ты, но вообще-то с оружием вы оба выглядите секси…
– Эбигейл! – протестующе и расстроенно вскрикиваю я. Терпеть не могу, когда меня утешают; это я должна всех утешать. Мне ничего ни от кого не нужно.
– Ладно, ладно, поняла. – Она берет меня за руку и тихонько уводит прочь от шкафчика, продолжая говорить успокаивающим тоном школьного психолога. – Дорогая, послушай, это не конец света. Все так реагируют только по одной причине: они удивлены. Просто все считали, что вы с Джулиусом отлично ладите, вы же оба старосты. А теперь им подбросили скандал, и, естественно, они им упиваются. Но через пару дней все забудут, вот увидишь.
– Уверена?
Я оглядываюсь по сторонам. В море рюкзаков, папок и бело-голубых блейзеров замечаю множество любопытных взглядов, которые останавливаются сначала на мне, а потом на разрисованном вандалами фото. От унижения становится нечем дышать.
– Абсолютно уверена, – отвечает Эбигейл и часто моргает, как делает всегда, когда лжет.
Глава пятая
После уроков в пекарне обычно полно народу.
Проталкиваюсь сквозь толпу у входа, и меня окутывают знакомые ароматы кокоса, сливочного масла и сгущенки. Так пахнет мой дом. Впрочем, это и есть мой дом. Наша пекарня приютилась в самом центре города, между корейской шашлычной, где все отогреваются зимой, и магазином азиатских продуктов, куда заходят за желейными конфетами «Ван-ван», рыбным соусом и лапшой быстрого приготовления с говядиной. Чуть дальше по улице находится кинотеатр, где показывают новые китайские романтические комедии, фантастику и фильмы про боевые искусства. За ним – китайская пельменная, где пенсионерам раздают бесплатные газеты, и маникюрный салон, где делают бесплатный маникюр всем, кто недавно расстался с парнем и страдает.
Я знаю эту улицу как свои пять пальцев.
Бросаю рюкзак у прилавка и протискиваюсь мимо очереди. Покупатели несут нагруженные выпечкой подносы. Улитки с заварным кремом, пирожки с тунцом, моти[5] с зеленым чаем, пончики с джемом. Мини-пирожные, украшенные нарезанной клубникой, киви и взбитыми сливками. Обычно я жду, пока очередь рассосется, и хватаю с полки один из последних капкейков, но сегодня о еде даже думать тошно.
– Лови!
Оборачиваюсь и вижу, как в меня летит что-то синее. Инстинктивно выставляю руки и хватаю баскетбольный мяч: еще секунда – и он расквасил бы мне нос.
– Можно было и предупредить, – ворчу я.
Ко мне подходит Макс.
– Я же сказал: лови. – Он берет мяч и начинает крутить его на пальце. Его жесткие черные волосы так блестят, что сначала мне кажется, будто они мокрые, однако, присмотревшись, вижу перебор геля для укладки.
– Ты разве не должен быть в колледже? – спрашиваю я. Макс никогда не проявлял особого интереса к пекарне, а с тех пор, как перебрался в общежитие, стал заходить совсем редко. А если приходит, объясняет это тем, что ему лень готовить. – Даже у спортсменов должны быть занятия.
Он пожимает плечами:
– Я прогулял. Лекции скучные.
– Нельзя просто взять и… нельзя прогуливать лекции!
«Особенно когда плата за колледж почти равна годовой прибыли пекарни», – добавляю мысленно, но вслух не говорю. Мой брат живет счастливой и простой жизнью, состоящей всего из четырех вещей: завтрака, обеда, ужина и баскетбола. Мне очень хочется, чтобы он и дальше мог жить такой жизнью, и я поклялась, что так и будет несмотря на то, что папа от нас ушел.