Энн Бёрджесс – Желание убивать. Как мыслят и действуют самые жестокие люди (страница 36)
— Что известно об отношениях между девушкой и отчимом?
— Они были не самыми гладкими. Люди говорили, что он пил и время от времени поколачивал своих детей. Кроме того, Джонстон был категорически против помолвки приемной дочери с Шульцем.
— А он охотник? Если судмедэксперт пишет о «хирургической точности», то, может быть, это взять за главный отличительный признак? — продолжил тот же агент.
— Я бы вообще не стала с этим заморачиваться. Судмедэксперты на местах вообще очень любят это выражение, а в данном случае оно просто сбивает с толку. Вы же видели фото. Ничего хирургического там нет. Все делалось беспорядочно, впопыхах и, похоже, каким-то затупившимся режущим инструментом, — сказала я.
— Ну, а винтовка 22-го калибра у него была?
— Да, когда-то была. Но на момент расследования ее в доме не нашли.
— Похоже на дело рук отчима, — предположил другой агент. — Но меня смущает то, что убитых захоронили, а потом выкопали, чтобы зверски искромсать. Зачем бы это отчиму?
Прежде, чем я смогла ответить, вмешался первый агент:
— Возможно, чтобы избавиться от баллистических улик. Может быть, он наткнулся на падчерицу с женихом, повздорил с ними и убил в припадке ярости. Возможно, в тот момент он был пьян. Потом он понимает, что натворил, вспоминает про улики и начинает паниковать. Он возвращается на место, зачищает тела и выбрасывает туловища в реку. По-моему, такой сценарий не будет большой натяжкой.
Несколько агентов согласно закивали. Поднялась еще одна рука.
— А что насчет того мужчины на кукурузном поле, Линскотта? Его как-то разрабатывали дополнительно?
Я очень надеялась, что кто-нибудь вспомнит о Линскотте. Но я умышленно не стала направлять разговор в это русло.
— Да. Примерно через месяц после начала расследования два информатора сообщили сыщикам, что в день исчезновения пары Линскотт получил глубокий порез правой руки. Сыщики получили подтверждение этого в документации местной больницы. Но Линскотт объяснил, что порезал руку об оконное стекло, и работать по нему перестали.
— Я хочу вернуться к предположению об отчиме, — сказал агент, выступавший вторым. — Мне кажется, здесь присутствует элемент инсценировки. Я считаю, что если бы это было преступлением на сексуальной почве, то преступник сделал бы все сразу и не стал бы возвращаться к телам еще раз. Думаю, он сделал это, просто чтобы сбить следствие с толку. Попытался изобразить, будто орудовал какой-то маньяк. А на самом деле мотив тут может быть только один: гнев отчима на этих ребятишек.
Некоторое время я помолчала, ожидая, что выскажется еще кто-нибудь. Но этого не произошло. Похоже, моя аудитория пришла к консенсусу.
— Отлично, — сказала я, постаравшись не показать своего разочарования. — О том, что происходило в этом деле дальше, я расскажу вам на следующей лекции. Увидимся через неделю.
Курсанты Академии ФБР последовали той же логике, что и сыщики, изначально занимавшиеся этим делом. Они посчитали наиболее вероятным подозреваемым отчима, предположительно взбешенного предстоящим браком падчерицы. Но при этом никак не учитывались ни возможный сексуальный мотив преступления, ни постпреступный ритуал. Последнее, как я начинала понимать, было наиболее ярким выражением образа мыслей преступника.
В данном случае удалением мужских и женских гениталий убийца продемонстрировал не только свои сексуальные отношения с убитой, реальные или воображаемые, но также и неприятие половой связи, существовавшей между жертвами. Отчим уже давно прибегал к насилию, но оно никогда не было сексуализированным. Поэтому выглядело крайне маловероятным, чтобы в возрасте сорока девяти лет он внезапно изменил свой стиль поведения.
Вдобавок мне не давало покоя место захоронения. А ведь оно имело значение для убийцы, было частью ритуала. Подобно Кемперу, который захоронил голову жертвы в собственном дворе, чтобы разговаривать с ней по ночам, этому убийце было нужно поддерживать связь с убитыми еще некоторое время. В данном случае я видела два возможных основания для выбора места погребения. С одной стороны, оно должно было быть легкодоступным, чтобы в любой момент удовлетворить желание вновь предаться фантазиям на месте преступления. С другой — оно должно было обеспечить убийце возможность следить за ходом расследования. Так или иначе эти соображения отводили подозрения от Джонстона, поскольку он был плохо знаком с местностью, где обнаружили захоронение. Немалое значение имел уровень контроля, который потребовался, чтобы подчинить себе двоих молодых и энергичных людей. Особенно если учесть все физические составляющие: транспортировку тел на поле, их захоронение, отрезание конечностей и половых органов, перенос туловищ к реке. Все это требовало времени и усилий и говорило о том, что это преступление совершила группа лиц в возрасте не старше тридцати.
Наконец, все указывало на спонтанный характер преступления, и это тоже имело значение. Отчим жил бок о бок с Купер несколько лет и не нападал на нее. Исходя из природы их отношений, у него была масса возможностей спланировать и осуществить нападение, если бы он действительно хотел этого. Кроме того, непосредственно после обнаружения тел его допрашивали более восьми часов, на всем протяжении которых Джонстон неизменно отрицал какую-либо свою причастность. Спонтанные убийцы обычно бывают очень нервными и неуверенными в себе, чем можно воспользоваться в ходе допроса. Но сыщики ухватились за него, как за простое решение. Я же чувствовала, что пазл не сложился. Не хватало чего-то, что могло бы четко и однозначно указать на реального преступника.
Я следила за этим делом с тех пор, как 31 января 1984 года Джонстону предъявили обвинения в убийстве и спустя несколько месяцев приговорили к смертной казни. На мой взгляд, его осудили без достаточных оснований. Обвинительное заключение строилось на показаниях загипнотизированного свидетеля и на экспертном мнении антрополога о сходстве следов в кукурузном поле с оттисками каблуков сапог Джонстона.
Но только в августе 1986 года, через несколько месяцев после моих лекций об этом деле, я услышала от Ресслера новости, подтвердившие обоснованность моих сомнений.
— Привет, Энн, ты вот это видела? — В руках у Ресслера была газета
— Дай взглянуть. — Я быстро пробежала глазами по заметке. — А как тебе вот это? Оказывается, обвинение еще и скрыло данные о другом подозреваемом — мяснике, который пылал страстью к этой девочке.
— Вот видишь! Интуиция тебя не подвела.
Я помолчала, обдумывая прочитанное.
— Но ведь мы делали его психологический портрет. И если следствие опиралось на него, значит, и мы приложили руку к таким результатам.
— Понимаю. Бывает, — сказал Ресслер.
— Неужели тебя это не напрягает? Ведь в итоге в тюрьме оказался невиновный человек. И он чудом избежал смертной казни.
— Наше дело было создать психологический портрет. Мы его создали, и сделали это наилучшим образом. А дальше от нас уже ничего не зависело. Если полицейские решили пойти самым простым путем, а не искать того, кто подойдет под наше описание, это их проблема. Мы можем только сделать выводы, учесть их на будущее и перевернуть эту страницу.
Конечно, Ресслер был прав. Я это понимала. Но легче от этого не становилось.
— Значит, на этом всё? Оставляем как есть?
— Оставляем как есть, — сказал Ресслер.
Я кивнула в знак согласия. Но это дело осталось со мной на многие годы. Оно указало на одну из нерешенных проблем профайлинга.
Задача нашего отдела состояла в использовании всей имеющейся информации для создания психологического портрета неизвестного преступника. А задача следствия была в том, чтобы использовать полученный от нас психологический портрет во всей его полноте. То есть мы работали не для того, чтобы у сыщика под руками было набор личностных черт, из которого можно было выбирать любые, соответствующие уже имеющимся подозреваемым по делу. Результат нашей работы — филигранно точное описание, каждый элемент которого являлся неотъемлемой частью единого целого. Разумеется, важны были и отдельные детали, но лишь в качестве частей полной картины. Ведь серийные убийцы существуют в пределах того же богатого нюансами психологического поля, что и все остальные люди. Поэтому бессмысленно пытаться понять их, сведя к одной-двум элементарным отличительным особенностям. Профайлинг эффективен только потому, что показывает преступника в виде целостного набора особенностей характера и моделей поведения в тщательно выверенном словесном описании.
В случае Джонстона сыщики запутались в деталях и потерпели неудачу. Поняв это, я осознала, что профайлингу нужно стать чем-то большим, чем просто «вот, получите, и удачи вам, ребята». Нам следовало оставаться вовлеченными в расследование значительно дольше. Хотя бы потому, что после прохождения через процесс профайлинга мы уже понимали психологию данного преступника. И оставалось лишь превратить это понимание в тактику следственных действий, чтобы ускорить раскрытие дел. Нужно было обратить знание особенностей характера и моделей поведения преступников против них самих.