Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 47)
Майя мчит вниз по лестнице в безразмерной футболке и баскетбольных шортах, свисающих почти до лодыжек.
– Старр!
Когда она сбегает вниз с распростертыми объятиями, повисает неловкая пауза, и Майя опускает руки. Но я все равно ее обнимаю. Давненько мы этого не делали. Волосы у Майи пахнут чем-то цитрусовым, руки сжимают по-матерински крепко.
После она ведет меня в свою комнату, где под потолком мерцает белая рождественская гирлянда. Полки здесь забиты видеоиграми, и куда ни глянь – повсюду какие-нибудь фигурки и игрушки с персонажами
– Хейлс, посмотри, кто пришел, – говорит Майя.
Хейли мельком на меня косится.
– Привет.
– Привет.
Добро пожаловать в Неловколенд.
Перешагнув через пустую банку «Спрайта» и пачку «Доритос», я сажусь на другой мешок. Майя закрывает дверь. С внутренней стороны на ней висит ретропостер с Майклом Джорданом, застывшим в своем фирменном прыжке.
Майя падает ничком на кровать и берет с пола джойстик.
– Старр, будешь с нами?
– Конечно.
Она отдает мне третий джойстик, и мы начинаем новый матч, втроем против компьютера. В виртуальный баскетбол мы играем почти так же хорошо, как в настоящий: ритм, энергетика и сноровка вновь сплетаются воедино, однако сегодня неловкость до того сильна, что на нее сложно не обращать внимания.
Майя и Хейли постоянно поглядывают на меня. Я смотрю в экран. Анимированная толпа аплодирует, когда игрок Хейли забрасывает трехочковый.
– Классный бросок, – говорю я.
– Ну все, хватит. – Хейли хватает пульт и переключает игру на какой-то детективный сериал. – Почему ты на нас злишься?
– А зачем вы протестовали? – Хватит так хватит, поговорим начистоту.
– Затем, – отвечает она, словно это веская причина. – Не понимаю, что в этом такого, Старр? Ты же сказала, что не знала его.
– А какая разница, знала или нет?
– Разве протест – это плохо?
– Плохо, если протестуешь, чтобы свалить с уроков.
– Так ты хочешь, чтобы мы извинились, даже несмотря на то что протестовала вся школа? – вскидывает брови Хейли.
– То, что все протестовали, еще не значит, что это правильно.
Блин. Говорю я совсем как мама.
– Ребят, хватит! – вмешивается Майя. – Хейли, если Старр хочет, чтобы мы извинились, – без проблем, мы извинимся. Старр, прости за протест. Глупо использовать трагедию, чтобы прогуливать уроки.
Мы смотрим на Хейли. Она откидывается в кресле и скрещивает руки на груди.
– Я не собираюсь извиняться, потому что ничего плохого не сделала. Это она должна извиниться за то, что на прошлой неделе назвала меня расисткой.
– Ого, – говорю я.
Знаете, что меня жутко бесит в Хейли? То, как ловко она выворачивает спор наизнанку и выставляет жертвой себя. Она в этом деле мастер. Раньше я на это покупалась, но сейчас…
– Я не буду извиняться за свои чувства, – говорю я. – Мне все равно, что ты имела в виду, Хейли, потому что комментарий про жареную курицу показался мне расистским.
– Да пожалуйста. – Она пожимает плечами. – А мне показалось, что в протесте нет ничего такого. И раз уж я не собираюсь извиняться за свои чувства, а ты – за свои, давайте просто посмотрим телик.
– Да пожалуйста, – говорю я.
Майя рычит, как будто с трудом сдерживается, чтобы нас не придушить.
– Знаете, что? Раз вы такие упертые – пожалуйста.
Она принимается переключать каналы. Хейли косится на меня, но не хочет, чтобы я это заметила, и отводит взгляд. Дешевый приемчик. Да и пофиг. Я думала, что пришла поговорить, но на самом деле пришла за извинениями.
Я смотрю в экран. Конкурс вокалистов, реалити-шоу, Сто-пятнадцать, танцы знаменитостей… Погодите.
– Назад, назад, – говорю я Майе. Она щелкает обратно, и, когда он вновь появляется в телевизоре, добавляю: – Стоп! Вот это!
Я не раз пыталась вспомнить, как выглядит Сто-пятнадцать, и теперь, когда вижу его наяву, мне становится не по себе. Я запомнила его довольно точно: тонкий рваный шрам над губой и веснушки, рассыпанные по лицу и шее.
В желудке все переворачивается, по телу бегут мурашки; я хочу спрятаться. Инстинкту самосохранения все равно, что это фотография на телике. С шеи у Сто-пятнадцать свисает серебряный крестик, словно он считает, что Иисус одобряет его поступок. Наверное, мы верим в разных Иисусов.
А потом в телевизоре появляется мужчина, похожий на Сто-пятнадцать в старости: у него почти полностью седая голова, нет шрама над губой, а на шее больше складок, чем веснушек.
– Мой сын опасался за свою жизнь, – произносит старик. – Он лишь хотел вернуться домой к жене и детям.
На экране появляются фотографии. Вот Сто-пятнадцать с улыбкой обнимает женщину с затушеванным лицом. Вот он на рыбалке с двумя маленькими затушеванными детьми. А вот с золотистым ретривером. С затушеванными пастором и дьяконами. В полицейской форме…
– Офицер Брайан Круз – младший провел на службе шестнадцать лет, – говорит закадровый голос, и нам показывают еще больше фотографий Сто-пятнадцать в форме.
Он был копом ровно столько, сколько жил Халиль, и я спрашиваю себя, не извращенная ли это шутка судьбы: может, Халиль родился лишь для того, чтобы этот человек его убил?
– Бóльшую часть данного срока он служил в Садовом Перевале, – продолжает закадровый голос, – районе, печально известном обилием бандитов и наркоторговцев.
Когда показывают мой район, мой дом, я напрягаюсь. Все кадры как на подбор ужасны: вот наркоманы, бредущие по улицам, вот обшарпанные многоэтажки Кедровой Рощи, вот гангстеры показывают символы своих банд, вот тела на тротуарах, покрытые белыми простынями. Но как же миссис Рукс и ее торты? Мистер Льюис и его стрижки? Мистер Рубен? Больница? Моя семья? Я?..
Я чувствую, как Хейли и Майя смотрят на меня, но сама на них смотреть не могу.
– Мой сын любил работать в этом районе, – утверждает отец Сто-пятнадцать. – Он всегда хотел лишь одно: изменить жизни этих людей к лучшему.
Забавно. Рабовладельцы тоже считали, что меняют жизни чернокожих к лучшему. Что спасают их от «дикой африканской жизни». То же дерьмо, только столетие другое. Мне бы очень хотелось, чтобы такие, как он, перестали думать, что таких, как я, нужно спасать.
Сто-пятнадцать-старший рассказывает о жизни своего сына до инцидента. Что он был хорошим мальчиком, что никогда не попадал в неприятности и старался помогать другим. Прямо как Халиль. Но потом он говорит о том, чего у Халиля уже никогда не будет: о колледже, свадьбе, семье.
После журналистка расспрашивает отца Сто-пятнадцать о той ночи.
– Брайан остановил этого парня за разбитый габаритный и превышение скорости.
Халиль не превышал скорость.
– Он сказал мне: «Пап, когда я его остановил, у меня сразу появилось плохое предчувствие», – рассказывает Сто-пятнадцать-старший.
– Почему? – уточняет журналистка.
– Он сказал, что парень и пассажир покрыли его матом…
Мы не ругались.
– …И постоянно переглядывались, словно что-то замышляли. Брайан испугался, ведь вдвоем они могли его уложить.
Не могла я никого уложить. Я дрожала от страха. В его устах мы какие-то сверхлюди, а не дети.
– Но мой сын всегда делает свою работу, невзирая на страх, – говорит Сто-пятнадцать-старший. – И та ночь не была исключением.
– Сообщается, что в момент инцидента Халиль Харрис был безоружен, – продолжает журналистка. – Ваш сын объяснил вам, почему принял решение стрелять?
– Брайан объяснил, что повернулся к парню спиной и услышал, как тот бормочет: «Сейчас получишь за свои нападки».
Нет, нет, нет. Халиль спросил, все ли у меня в порядке.
– Брайан обернулся и увидел что-то в двери машины. Он подумал, что это пистолет…