Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 26)
Я беру наши с мамой тарелки и отправляюсь в зал – единственную комнату без окон. Кир следует за мной – впрочем, он всегда идет за едой. Мама выключает свет во всех комнатах, и в коридоре постепенно темнеет.
В зале у нас стоит большой старинный телевизор (папа им особенно дорожит), и, когда мы перед ним усаживаемся, Сэвен включает новости, озаряя комнату светом.
На бульваре Магнолий собралась по меньшей мере сотня человек. Они держат в руках плакаты и хором требуют справедливости, подняв кулаки за «Власть чернокожих».
С телефоном у уха в комнату входит мама.
– Хорошо, миссис Перл, если вы уверены, то ладно. Просто помните: если вам будет неприятно оставаться одной, у нас всегда найдется для вас место. Ну все, звякну вам попозже.
Миссис Перл – пожилая дама, живущая в доме напротив. Мама все время звонит ей, на всякий случай. Говорит, миссис Перл важно знать, что кто-то о ней волнуется.
Мама садится рядом со мной, и Секани кладет голову ей на колени. Кир повторяет за ним и, положив голову мне на ноги, принимается облизывать мои пальцы.
– Они разозлились, потому что Халиль умер? – спрашивает Секани.
Мама гладит его по голове.
– Да, малыш. Как и все мы.
Однако по-настоящему они злятся оттого, что Халиль был безоружен. Это точно не совпадение, ведь стрелять начали только сейчас, после выступления мисс Офры на похоронах.
На скандирование копы отвечают слезоточивым газом, окутывающим протестующих белой пеленой. Потом камера переключается на толпу кричащих и бегущих во все стороны людей.
– Черт, – выдыхает Сэвен.
Секани утыкается лицом маме в бедро. Я скармливаю Киру кусочек тушеного мяса. Есть я все равно не смогу – желудок сводит.
Снаружи воют сирены. По новостям показывают три горящие патрульные машины на территории полицейского участка в пяти минутах езды от нашего дома. Рядом с участком ограбили заправку, и ее владелец, запачканный кровью индус, шатается из стороны в сторону и объясняет, что к смерти Халиля не имеет никакого отношения. «Уолмарт» на востоке охраняют выстроившиеся в ряд копы. Мой район стал зоной военных действий.
Крис уточняет по эсэмэс, все ли со мной в порядке, и теперь я чувствую себя гадко из-за того, что игнорировала его, включала режим Бейонсе и тому подобное. Я бы извинилась, но писать «Прости», пускай даже с миллионом эмодзи, – не то же самое, что извиниться, глядя в глаза. Впрочем, я все-таки отвечаю ему, что со мной все хорошо.
Звонят Майя и Хейли и спрашивают, что с нашим магазином, домом, моей семьей и мной. Про жареную курицу ни одна из них не вспоминает. Непривычно и странно говорить с ними про Садовый Перевал. Мы этого никогда не делаем, и я боюсь, что одна из них назовет его «гетто».
Нет, я все понимаю. Садовый Перевал и есть гетто, так что это не было бы враньем, и все же… Помню, когда мне было девять, мы с Сэвеном в очередной раз поссорились и он задел меня за живое, назвав Коротышкой-с-короткой-кочерышкой. Сейчас я понимаю, что оскорбление было так себе, но тогда меня разрывало от злости. Я знала, что, вполне вероятно, я и впрямь невысокого роста, ведь все остальные были выше, да и сама себя вполне могла назвать коротышкой. Однако из уст Сэвена правда звучала обидно.
Если захочу, я назову Садовый Перевал гетто. Но остальным этого делать нельзя.
Мама тоже смотрит в телефон – справляется о соседях и принимает звонки от тех, кто волнуется за нас. Мисс Джонс, которая живет чуть дальше вниз по улице, говорит, что она со своими четырьмя ребятишками перебралась в зал – так же, как и мы. А наш сосед мистер Чарльз предложил нам свой генератор на случай, если пропадет электричество.
Когда звонит дядя Карлос, бабуля отбирает у него трубку и велит маме скорее нас отсюда увезти. Как будто мы попремся через весь этот ад, чтобы от него же сбежать. Потом звонит папа и говорит, что с магазином все в порядке, но мое сердце все равно замирает всякий раз, когда по новостям сообщают о новых грабежах.
Теперь по телику не только произносят имя Халиля, но и показывают его фотографию. Меня же по-прежнему называют «свидетелем» и иногда – «чернокожей шестнадцатилетней свидетельницей».
На экране появляется начальник полиции и объявляет то, чего я так боялась: «На основании полученных улик и показаний очевидца мы заключили, что на данный момент у нас нет причин для ареста полицейского».
Мама с Сэвеном поворачиваются ко мне. Здесь Секани, так что говорить они ничего не станут, но им и не требуется. Все это случилось по моей вине. Бунт, стрельба, слезоточивый газ – все из-за меня. Я забыла сообщить полицейским, что Халиль выходил с поднятыми руками. И не сказала, что коп навел на меня пистолет. Я все рассказала неправильно, и теперь он останется на свободе. В бунте виновата я. А в смерти Халиля по новостям винят лишь его самого.
– По многочисленным сообщениям, в машине убитого был найден пистолет, – объясняет ведущий. – Кроме того, жертву подозревают в продаже наркотических веществ и участии в уличной банде. Однако официально данная информация пока не подтверждена.
Слова про пистолет в не могут быть правдой. Когда я спросила у Халиля, есть ли что-нибудь в машине, он сказал нет. Но и о наркотиках он не сказал ни слова. И о связи с бандой тоже.
Хотя какое это имеет значение? Смерти он все равно не заслуживал.
Секани с Киром почти одновременно принимаются глубоко дышать и засыпают. Из-за всех этих вертолетов, сирен и стрельбы я уснуть не смогу, и мама с Сэвеном тоже, судя по всему, не собираются.
Около четырех утра, когда все стихает, домой возвращается зевающий папа с уставшими глазами.
– До Астрового бульвара они не дошли, – сидя за кухонным столом, говорит он и в перерывах жует мясо. – Похоже, беспорядки только на востоке, там, где его убили. Пока что.
– Пока что, – повторяет мама.
Папа проводит рукой по лицу.
– Ага. Не знаю, что их может остановить. Черт, страшно представить, что будет дальше.
– Мэверик, нам нельзя здесь оставаться, – произносит мама дрожащим голосом, словно все это время сдерживалась и только сейчас решилась высказаться. – Положение дел не улучшится. Будет только хуже.
Папа тянется к ее руке, мама поддается, и он, притянув ее, усаживает к себе на колени. Потом обнимает и целует в затылок.
– С нами все будет в порядке.
А после отправляет нас с Сэвеном спать. И мне даже удается уснуть.
Я вскакиваю с постели.
Сэвен стучит кулаком в дверь. Когда все нормально, он никого не будит и никому не пишет, как тогда, на вечеринке.
– Выезжаем в десять.
Сердце бьется в груди так, словно пытается вырваться наружу.
«
– Куда выезжаем? – спрашиваю я.
– В парк, играть в баскетбол. Сегодня последняя суббота месяца! Мы же всегда играем в этот день.
– Ну а беспорядки и все такое?
– Папа сказал, они на востоке, а у нас тут все норм. Плюс по новостям передавали, что утром все успокоилось.
А если народ в курсе, что я свидетель? Если знает, что копа не арестовали по моей вине? Да и вообще – что, если мы встретим копов, которые знают, кто я такая?
– Да нормально все будет, – отвечает Сэвен точно в ответ на мои мысли. – Обещаю. А теперь поднимай свою ленивую задницу, и пойдем, я уделаю тебя на площадке.
Если бараны бывают милыми, то Сэвен – один из них. Я встаю с постели, надеваю баскетбольные шорты, майку с номером Леброна[60] и «тринадцатые» кроссы, которые были на Джордане перед уходом из «Буллз»[61], а после завязываю волосы в хвостик. Сэвен ждет меня у выхода и крутит в руках мяч.
Я его выхватываю.
– Ой, только не делай вид, что умеешь играть, – смеюсь я.
– Поживем – увидим.
Я кричу маме с папой, что мы вернемся позже, и выхожу на улицу.
На первый взгляд, Садовый Перевал ничуть не изменился, но в нескольких кварталах от дома мимо нас на всей скорости проезжает пять полицейских машин. В воздухе стоит едкий дым, из-за которого все вокруг приобретает неясные очертания.
Мы доезжаем до Роуз-парка. На другой стороны улицы стоит «кадиллак эскалейд», в котором сидят несколько взрослых Королей, а на карусели в парке – еще несколько помоложе. Пока мы их не трогаем, они не тронут нас.
Роуз-парк, окруженный забором из рабицы, занимает целый квартал. Сомневаюсь, что забор этот призван что-либо охранять: баскетбольная площадка здесь вся в граффити, качели проржавели, на лавочках вечно кто-то обжимается, а газон усеян бутылками, окурками и прочим мусором.
Мы уже у баскетбольных площадок, однако вход располагается с противоположной стороны парка. Я бросаю мяч Сэвену и лезу через забор. Раньше я с него спрыгивала, но неудачное приземление и вывихнутое колено убедили меня больше так не делать.