Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 23)
– Очень сильно, мамуль, – вру я со стоном.
– Сказок только мне не рассказывай. Я даже роженицей ходила учиться! Я столько денег отдаю за твое обучение в Уильямсоне, а ты уходишь с уроков из-за живота.
Я почти решаюсь сказать, что вообще-то получаю стипендию, но даю заднюю… Иначе мама станет первым человеком в истории, который сумел ударить собеседника по телефону.
– Что-то случилось? – спрашивает она.
– Нет.
– Это из-за Халиля?
Я вздыхаю. Завтра в это же время я увижу его в гробу.
– Старр?
– Ничего не случилось.
На фоне слышно, как маму зовет мисс Фелисия.
– Слушай, мне надо идти, – говорит она. – Карлос отвезет тебя домой. Закрой дверь, никуда не выходи и никого не впускай, поняла?
Это не только советы по выживанию в условиях зомби-апокалипсиса, но и стандартные правила безопасности для детей, которые остаются без присмотра в Садовом Перевале.
– Сэвена с Секани тоже не впускать? Круто!
– Ого, у нас тут шутница на проводе. Ну, зато теперь я точно знаю, что у тебя все в порядке. Позже поговорим. Люблю тебя. Чмок!
Нужно иметь особый характер, чтобы разозлиться на кого-то, обругать его, а потом сказать, что ты его любишь, и все это за пять минут. Я отвечаю маме, что тоже ее люблю, и возвращаю телефон дяде.
– Ну ладно, зайчонок, – говорит он мне. – Выкладывай.
Я набиваю рот йогуртом, и он мгновенно тает.
– Я же сказала: живот прихватило.
– Не верю. Давай-ка сразу проясним: у тебя есть только одна карточка «Дядя Карлос, забери меня из школы» в год, и ты только что ее потратила.
– Ты же в декабре меня забирал, помнишь? – Тоже из-за живота. Только тогда я не врала. Болело просто жуть.
– Ладно, одна в
Я ковыряю ложкой хлопья.
– Завтра Халиля хоронят.
– Я знаю.
– А я сомневаюсь, идти мне или нет.
– Как? Почему?
– Потому что до той вечеринки мы с ним не виделись несколько месяцев.
– Ты все равно должна пойти, – говорит дядя Карлос. – Пожалеешь, если не пойдешь. Даже я хочу прийти. Правда, не знаю, хорошая ли это затея, учитывая обстоятельства.
Тишина.
– Ты правда дружишь с этим копом? – спрашиваю я.
– Я бы не сказал, что мы друзья, нет. Скорее, коллеги.
– Но обращаетесь вы друг к другу по имени, да?
– Да, – отвечает он.
Я сижу, уставившись в стаканчик. По сути дядя Карлос был моим первым папой. Ровно тогда, когда я начала понимать, что «мама» и «папа» – это не имена и что у этих слов есть значения, папа сел в тюрьму. Мы с ним каждую неделю разговаривали по телефону, но он не хотел, чтобы мы с Сэвеном и близко подходили к тюрьме, так что я его не видела.
Зато видела дядю Карлоса. Он выполнял роль отца и даже больше. Однажды я спросила, можно ли называть его папой. Он сказал «нет», потому что у меня уже есть папа и потому что он мой дядя, а быть моим дядей – его самое любимое занятие на свете. С тех пор «дядя» для меня значит почти то же, что и «папа».
И мой дядя обращается по имени к тому копу.
– Зайчонок, я не знаю, что сказать. – Голос у дяди Карлоса осип. – Если бы я мог… Мне жаль, что так вышло. Правда.
– Почему его не арестовали?
– В подобных делах сложно понять, кто прав, кто виноват.
– Да что тут сложного? – Я хмурюсь. – Он убил Халиля.
– Знаю, знаю. – Дядя Карлос тяжко вздыхает, потирая лицо. – Я знаю.
– Ты бы его убил?
Он поднимает на меня взгляд.
– Старр, я не могу ответить на этот вопрос.
– Нет, можешь.
– Нет, не могу. Мне хотелось бы думать, что я бы его не убил, но пока ты сам не окажешься в подобном положении и не почувствуешь то, что чувствовал тот полицейский, сказать очень сложно…
– Он и на меня пистолет направил, – вдруг признаюсь я.
– Что?
У меня щиплет глаза.
– Когда мы ждали медиков, – продолжаю я дрожащим голосом. – Он держал меня на мушке, пока не приехали люди. Как будто я представляла какую-то угрозу. Хотя пистолет был у него, а не у меня.
Дядя Карлос долго и неотрывно на меня смотрит.
– Зайчонок…
Потом берет за руку, сжимает ее и пересаживается на мою сторону стола. А после обнимает меня одной рукой, и я зарываюсь лицом ему в грудь, пачкая его рубашку слезами и соплями.
– Прости меня. Прости. Прости. – С каждым извинением он целует меня в макушку. – Я знаю, что извинений недостаточно.
Восемь
Похороны – не для мертвых. Они для живых.
Сомневаюсь, что Халилю есть дело до того, какие песни будут петь у него на похоронах и что скажет о нем священник. Он в гробу. И ничто этого не изменит.
Мы с семьей выезжаем за полчаса до начала церемонии, но к нашему приезду парковка у церкви Вознесения Господня уже забита. Какие-то ребята из школы Халиля стоят в футболках с его фотографией и надписью «Покойся с миром, Халиль». Вчера какой-то парень пытался продать нам такие же, но мама сказала, что мы их надевать не будем – футболки для улиц, а не для церкви.
И вот мы выходим из машины в платьях и костюмах. Родители идут впереди и держатся за руки. Мы ходили в церковь Вознесения Господня, когда я была помладше, но маме надоело, что прихожане здесь ведут себя так, будто их дерьмо не смердит; сейчас мы ходим в более дружелюбную «открытую» церковь в Ривертонских Холмах. Ее посещает куча народу, проповедь читает белый парень с гитарой, и служба длится меньше часа.
Вернуться в церковь Вознесения Господня – все равно что перейти в старшие классы, а потом снова навестить начальную школу. В детстве церковь кажется большой, но, оказавшись здесь взрослым, понимаешь, до чего же она все-таки маленькая. В крошечном притворе толпятся люди; на полу ковер клюквенного цвета и два бордовых стула с высокой спинкой. Однажды я много капризничала, и мама вывела меня сюда, посадила на один из этих стульев и велела молча сидеть до окончания службы. Я послушалась. Над стульями висел портрет пастора, и я готова была поклясться, что он за мной наблюдает. Столько лет прошло, а у них до сих пор висит эта стремная картина.
Народ здесь выстроился в две очереди: одна ждет возможности принести свои соболезнования семье Халиля, а другая – подойти к алтарю для прощания с усопшим.
Я украдкой замечаю перед алтарем белый гроб, но не могу заставить себя рассмотреть его повнимательнее. Так или иначе я все равно увижу Халиля, но… Не знаю. Лучше уж подожду, пока выбора у меня не останется.
Пастор Элдридж, облаченный в длинную белую мантию с золотыми крестами, встречает гостей на подходе к алтарю и приветствует каждого улыбкой. Не понимаю, почему ему написали такой жуткий портрет, учитывая, что в жизни он совсем не страшный.
Мама оглядывается на меня, Секани и Сэвена, словно хочет убедиться, что мы выглядим прилично, а затем вместе с папой подходит к пастору Элдриджу.
– Доброе утро, пастор, – говорит она.