Энджи Томас – Вся ваша ненависть (страница 22)

– Нельзя сказать что-то расистское и не быть расисткой.

– Да что с тобой происходит, Старр? – вмешивается Майя.

– Почему меня все об этом спрашивают? – огрызаюсь я.

– Потому что в последнее время ты странно себя ведешь! – огрызается Хейли в ответ. Она смотрит мне в глаза и спрашивает: – Это как-то связано с полицейским, который застрелил драгдилера в твоем районе?

– Ч-что?

– Я слышала по новостям и знаю, что теперь ты увлекаешься подобными вещами…

Подобными вещами? Что это еще, блин, значит?

– По телику сказали, что дилера звали Халиль, – продолжает Хейли, и они с Майей переглядываются.

– Мы хотели спросить, не тот ли это Халиль, который был у тебя на днях рождения, – добавляет Майя. – Но не знали как.

Драгдилер. Вот, значит, кто он для них. Не важно, что его в этом только подозревают. «Драгдилер» звучит гораздо убедительнее, чем «подозреваемый в торговле наркотиками».

Интересно, как будут воспринимать меня, если станет известно, что в машине с ним была я? Как оборванку из гетто с наркоторговцем? И что обо мне подумают учителя? Друзья? Да и вообще весь мир?

– Я…

Я закрываю глаза. Халиль смотрит в небо.

«Старр, не суй нос куда не надо!» – говорит он.

Я сглатываю и шепчу:

– Этого Халиля я не знаю.

Такое предательство даже хуже, чем то, что я встречаюсь с белым парнем. Черт, отрекаясь от него, я почти стираю все те мгновения, когда мы смеялись и плакали вместе, все те секунды, что провели вместе. В голове звучат миллионы «прости», и я надеюсь, что Халиль их слышит, где бы он сейчас ни находился. Пускай этого и недостаточно, но я должна была так поступить. Должна была.

– Так в чем тогда дело? – спрашивает Хейли. – Сегодня годовщина Наташи или что?

Я смотрю в потолок и моргаю как можно чаще, чтобы не зареветь. В Уильямсоне, кроме моих братьев и учителей, о Наташе знают только Хейли и Майя. Но мне жалость не нужна.

– Пару недель назад была мамина годовщина, – говорит Хейли. – И у меня несколько дней подряд было хреновое настроение. Поэтому, если тебе грустно, я все понимаю, но, Старр, как ты можешь обвинять меня в расизме?

Я моргаю чаще. Боже, я отталкиваю ее и отталкиваю Криса. Черт, разве я их заслуживаю? Я храню случившееся с Наташей в секрете и только что отреклась от Халиля, хотя сама могла оказаться на их месте. У меня даже не хватает порядочности чтить о них память, хотя мы были лучшими друзьями.

Я прикрываю рот рукой, но всхлип все равно рвется наружу. Я всхлипываю громко, и от стен рикошетит эхо. Еще раз, еще раз и еще. Майя и Хейли гладят меня по спине.

В раздевалку врывается тренер Мейерс.

– Картер…

Хейли смотрит на нее и поясняет:

– Это из-за Наташи.

Тренер тягостно кивает.

– Картер, сходи к мисс Лоуренс.

Что? Она решила отправить меня к школьному психологу?.. Только не это.

Все учителя знают про бедняжку Старр, на глазах у которой в десять лет убили лучшую подругу. Раньше я все время плакала, и они всегда твердили одно и то же: сходи к мисс Лоуренс. Я вытираю глаза.

– Тренер, я в порядке…

– Нет, не в порядке. – Она достает из кармана пропуск и дает его мне. – Поговори с ней. Тебе это поможет.

Нет, не поможет. Поможет кое-что другое.

Я беру пропуск, достаю из шкафчика рюкзак и выхожу в зал. Одноклассники наблюдают, как я в спешке ухожу. Крис окликает меня. Я ускоряюсь.

Вероятно, они слышали, как я плачу. Шикарно. Что может быть хуже, чем озлобленная чернокожая девчонка? Слабая чернокожая девчонка.

Когда я подхожу к кабинету директора, мои глаза и лицо окончательно высыхают.

– Добрый день, мисс Картер, – здоровается профессор Дэвис, директор школы, и уходит, не дожидаясь моего ответа.

Неужели он знает по именам всех учеников? А может, только чернокожих, как он сам? Как же бесит, что подобные мысли лезут в голову…

Его секретарша, миссис Линдси, с улыбкой меня приветствует и спрашивает, чем может помочь.

– Мне нужно позвонить, – говорю я. – Мне нехорошо, и я хочу, чтобы меня забрали.

Я звоню дяде Карлосу. Родители стали бы задавать слишком много вопросов. Я должна как минимум потерять конечность, чтобы они забрали меня из школы. А дяде Карлосу достаточно и того, что у меня прихватило живот, – и вот он уже на подходе.

«Проблемы по женской части» – после этих слов у него не остается вопросов.

Мне везет – я звоню ему как раз в обеденный перерыв. Позднее, пока он отмечает в журнале, что забрал меня, я для пущего эффекта держусь за живот. А после мы выходим из здания, и он спрашивает, не хочу ли я замороженного йогурта. Я говорю, что хочу, и вскоре мы заезжаем в торговый центр неподалеку от Уильямсона. Это новенький мини-молл, который стоило назвать «Хипстерским раем»; здесь куча всего того, что в Садовом Перевале не сыщешь днем с огнем. Там есть и кафе с замороженным йогуртом, и хипстерский магазин повседневной одежды, и в то же время – «Джентельдог», где можно купить костюмчик для своей собаки. Костюм. Для собаки. Как будто я такая поехавшая, чтобы напяливать на Кира льняную рубашку с джинсиками… Чернокожие не писаются по своим собакам так, как белые…

Мы наполняем стаканчики йогуртом, а когда подходим за топингами, дядя Карлос разражается йогуртовым рэпом:

– У меня будет фро-йо, йоу. Фро-йо, йоу, йоу.

Он так обожает фро-йо, что это даже умилительно. Вскоре мы идем под навес в углу – с лаймового цвета столиком и ярко-розовыми сиденьями (типичный декор йогуртового кафе).

Дядя Карлос заглядывает ко мне в стаканчик.

– Ты что, взаправду испоганила идеальный фро-йо хлопьями?

– Чья бы корова мычала, – смеюсь я. – «Орео», дядя Карлос? Серьезно? И это даже не золотые «Орео», которые намного вкуснее, а самые обычные! Жесть какая-то.

Он съедает ложку и говорит:

– Странная ты.

– Это ты странный.

– Значит, живот прихватило? – спрашивает он.

Черт. Я забыла о своем вранье. Я хватаюсь за живот и вздыхаю.

– Угу. Сегодня что-то совсем плохо.

Н-да, я точно знаю, кто в ближайшее время не возьмет «Оскар». Дядя Карлос разглядывает меня пристальным взглядом детектива. Я принимаюсь кряхтеть, и на этот раз получается убедительнее. Он поднимает брови.

Тут у него в кармане звонит телефон. Дядя Карлос засовывает в рот ложку с йогуртом и смотрит на экран.

– Твоя мама перезванивает, – бормочет он с ложкой во рту и зажимает телефон между плечом и ухом. – Привет, Лиз. Получила сообщение?

Черт.

– Ей нехорошо, – продолжает дядя Карлос. – У нее… Женские проблемы.

Слов не разобрать, но мама говорит очень громко. Черт… Черт!

Дядя Карлос кладет руку на шею, медленно и глубоко вздыхая. Когда мама на него кричит, он превращается в маленького мальчика, хотя и должен вести себя как старший.

– Ладно-ладно. Я тебя услышал. На, лучше поговори с ней сама.

Черт, черт, черт. Он передает мне динамитную шашку, ранее известную как телефон. Стоит мне сказать «алло», как мама взрывается вопросами:

– Живот болит, Старр? Правда?