Эндрю Уилсон – Лживый язык (страница 12)

В процессе сбора материала, который помог бы мне узнать всю правду о Крейсе, я наткнулся на первое письмо Лавинии Мэддон, отправленное 12 февраля. До чего же она была хороша. Оставалось только восхищаться ее напористостью, умением жонглировать словами. Неудивительно, что она снискала такую славу. Ее письмо было само очарование. В изящных отточенных выражениях она изложила свои истинные намерения — раскрыть и использовать в своих целях образ Крейса. Она ни в коем случае не хочет обидеть его, печется только об его интересах. Если он согласится на ее предложение, она обещает ни одно его высказывание не вносить в книгу без его одобрения. Она собирается сделать акцент не на биографических данных, а на литературной форме. Читая письмо Лавинии Мэддон, я почти поверил, что, кроме нее, никто лучше не напишет биографию Крейса. Я решил, что с ее письмом разберусь позже, и спрятал его в свой блокнот.

В то утро я также, наконец, нашел два банковских чека на выплату авторского вознаграждения. Невероятно, но роман Крейса до сих пор не только регулярно переиздавался, но еще и прекрасно продавался. Я подумал, что отдам ему чеки за обедом. Интересно будет посмотреть на его реакцию. В конце концов, теперь, когда я собираю материал о Крейсе, любая мелочь, связанная с ним, имеет большое значение.

Я приготовил обед, поставив на стол хлеб, пармскую ветчину, инжир и сыр, и велел Крейсу закрыть глаза.

— Зачем, позвольте узнать?

— У меня кое-что есть для вас.

— Что?

— Скоро увидите, — сказал я.

— Что за глупые игры? Почему просто нельзя взять и показать?

Крейс притворялся, будто он раздражен, но я видел, что он взволнован, как мальчишка, в предвкушении неожиданного подарка.

— Итак, я жду.

— Так и быть.

Когда его тончающие дряблые веки опустились, я представил, что он мертв и я кладу ему на глаза две монеты.

— Вытяните руки.

Крейс повиновался. Его ладони с кривыми пальцами были похожи на руки молящего. Я вложил в них два чека от его издателей.

— Теперь можно открыть.

Крейс моргнул, глянул на свои руки. Его старческие глаза радостно блеснули, а потом в них отразился ужас. Он выронил документы. Мышцы его горла судорожно сокращались, в уголке рта появилась слюна.

— Что? Что случилось? — взволнованно спросил я.

Он был настолько ошеломлен, что не мог говорить.

— Я думал, вы обрадуетесь. Это же ваши чеки. Ваш роман до сих пор пользуется большим спросом.

Пытаясь вздохнуть, Крейс потянулся за стаканом с водой.

— Название… — выдавил он. — Избавьтесь от названия.

— Простите?

— На чеке… Я не хочу его видеть. Это невыносимо. Я же вам говорил. Не упоминать, не упоминать. Никогда.

Я взял чеки, разорвал их и бросил в мусорное ведро. Туда же следом полетели и другие извещения, на которых стояло название ненавистного ему романа.

— Все… их уже нет.

— Что вы пытаетесь сделать? Убить меня?

— Простите, Гордон. Я просто не подумал.

— Вот именно, не подумали. Вы никогда не думаете. Неужели вам нужно все по сто раз объяснять?

— Но я ничего не понимаю. Чем они вас так расстроили? Даже если вы теперь не пишите, по крайней мере, вы могли бы гордиться своими прежними достижениями.

Я сознавал, что давлю на Крейса, заставляя его сказать то, о чем он предпочел бы умолчать. Но для меня это было важно. Я должен был знать.

— Как я уже говорил, для меня это другая жизнь. Я тогда и я теперь — это два совершенно разных организма. И больше я не хочу говорить об этом.

— Да, да, конечно, я понимаю. — Я участливо кивнул, стараясь изобразить сочувствие.

Что будет, если я рискну задать еще один вопрос?

— Но разве вы не скучаете по работе? Вам не хочется вновь взяться за перо?

Слабые мышцы на правой стороне его рта дернулись, и у меня мелькнула мысль, что Крейс сейчас вспылит, прогонит меня прочь за то, что я пытаюсь ступить на запретную территорию, перейти черту, которую не вправе был переступать, о чем он предупреждал меня десятки раз. Но потом напряженное выражение сошло с его лица, он с грустью посмотрел на меня.

— Я принял решение не писать. Ничего хорошего это не дает.

Мне хотелось выведать у него как можно больше, побудить его вступить в разговор, пока он был в настроении.

— Ваша работа? Вы думаете, что перестали соответствовать своему обычному уровню, да?

— Нет, дело не в этом. Мое творчество приносит один только вред — и мне самому, и окружающим.

— Понятно, — кивнул я.

Крейс — крепкий орешек, и расколоть его будет трудно, но таинственность, которой он окружил себя, лишь раззадоривала мое любопытство, наполняла меня решимостью привести в исполнение задуманное. Я был уверен, что его биография — это мой путь к успеху.

В тот день после обеда я написал ответ Лавинии Мэддон, сообщив, что Крейса не прельстило ее предложение. Я поблагодарил ее за проявленный интерес, сказав, что Крейс очень закрытый человек и что он категорически против того, чтобы кто-то писал его биографию, даже в художественной форме. Он предупредит своих издателей, чтобы те никоим образом не сотрудничали с ней. Если же она будет упорствовать, то Крейс проконсультируется со своим адвокатом на предмет того, какие шаги нужно предпринять, чтобы помешать ей написать книгу о нем. Разумеется, он не предоставит ей никаких материалов, охраняемых авторским правом, а без таковых, он уверен, ее книга не может быть написана. Я поставил свою подпись и в скобках добавил: личный секретарь Гордона Крейса. Адрес палаццо указывать я не стал. Не хватало еще, чтобы мои конкуренты явились сюда.

Не было нужды ставить Крейса в известность относительно Лавинии Мэддон. В конце концов, он сам сказал, чтобы я отсортировывал подобные письма и поступал с ними так, как сочту нужным. Я просто следовал его указаниям. Он наверняка одобрит мои действия.

Однако что делать со вторым письмом — от миссис Шоу? Я порылся в почте, надеясь отыскать ее предыдущие письма, но таковых не обнаружил. Я знал, что должен проявлять осторожность. Если ситуация когда-либо выйдет из-под контроля — если миссис Шоу и впрямь шантажирует Крейса и вмешается полиция, — то я должен позаботиться о том, чтобы ни одна моя запись не была использована против меня. Но мне нужна была информация, а эта женщина, я чувствовал, могла бы рассказать очень много. Возможно, с ее помощью я мог бы лучше узнать и понять Крейса. Я решил пойти по простому прямому пути.

30122 Венеция

Калле-делле-Челле

Палаццо Пеллико

Дорогая миссис Шоу!

Пишу вам от имени Гордона Крейса, к которому вы обращались пару раз. Если вы хотите, чтобы мистер Крейс отреагировал на вашу просьбу, пожалуйста, введите меня в курс дела. Я уверен, если вы изложите мне все подробности, у вас будет больше шансов получить то, о чем вы просите.

Я понимаю, что вам, вероятно, не захочется излагать все это на бумаге. В таком случае пришлите ваш телефон по указанному выше адресу в Венеции, я позвоню вам, и мы все обсудим. Будьте уверены, все сказанное вами останется между нами.

Я являюсь личным помощником мистером Крейса, и лучше меня никто не урегулирует ваш вопрос. Если мы поговорим, то, возможно, сумеем прийти к обоюдному соглашению.

Пока Крейс дремал после обеда, я оставил ему записку с сообщением, что вышел купить вина, и выскочил на улицу, чтобы отправить письмо. Фондако деи Тедески, здание бывшего немецкого подворья, в котором ныне располагался центральный почтамт, находился всего в десяти минутах ходьбы от палаццо Пеллико. Приближаясь к почтамту, я увидел толпы прогуливающихся по мосту Риальто^[17] и возле него людей и подумал: знает ли кто-нибудь из них славную историю здания, что стоит перед ними? Известно ли им, что простой, строгий фасад Фондако деи Тедески некогда украшали изысканные фрески Джорджоне и молодого Тициана, поблекшие портреты которых теперь находятся в Ка д'Оро?^[18] И что «бич государей» Пьетро Аретино каждый божий день на протяжении двадцати двух лет смотрел из окон своего дома на это здание, считая вид его самым восхитительным зрелищем на свете? Вряд ли. Всех, как мне казалось, интересовали только грубые поделки на лотках вдоль набережной.

Вырвавшись ненадолго из стен палаццо Крейса, я боролся с искушением плюнуть на все и пойти гулять по городу. Не считая того первого дня в Венеции, я ведь, в общем-то, не имел возможности смотреть и делать то, о чем всегда мечтал. А мне хотелось побывать в соборе Святого Марка, во Дворце дожей, в Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скьявони, полюбоваться шедеврами Тинторетто в Скуола Гранде ди Сан-Рокко, зайти в церкви Сан-Поло и Мадонна делл'Орто, позагорать на Лидо. Меня возмущало, что я должен мчаться назад к Крейсу, но я утешал себя мыслью о том, что я работаю над новым проектом, от которого зависит моя судьба. За углом палаццо я купил пару пирожных и бутылку фраголино и, войдя в гостиную, увидел, что Крейс сидит в кресле в том же положении, уткнувшись подбородком в грудь, и спит.

По утрам я стал подниматься все раньше и раньше — на рассвете, едва бледные лучи восходящего солнца проникали в мою комнату сквозь щели в ставнях. Умываясь и одеваясь, я испытывал нервное возбуждение. Все мое существо было подчинено моей новой идее. Меня одолевало любопытство — желание знать. В эти ранние утренние часы я делал записи в своем блокноте и искал в палаццо следы прошлого Крейса. Теперь я заглядывал в более укромные места, рылся в шкафах и секретерах. Казалось, в их темных потайных ящичках должны храниться вещи, дающие ключ к пониманию личности Крейса, но там лежали одни лишь квитанции, счета, рекламные проспекты. Получалось, что только соломенная прядь волос, спрятанная в письменном столе Крейса, имеет в этом смысле хоть какое-то значение. Мне хотелось еще раз взглянуть на нее, но, поскольку она хранилась в кабинете Крейса, рядом с его спальней, это было рискованно. Крейс мог увидеть, как я копаюсь в его личных вещах.