Эндрю Тэйлор – Загадка Эдгара По (страница 17)

– Как и следовало ожидать. Боюсь, он вскоре покинет нас.

– Возможно, лучше будет… – начал Ноак.

– Но я не хотел бы откладывать обед, – быстро сказал Франт. – Мистер Уэйвенху сейчас почивает, и, если я правильно понял его врачей, в ближайшие часы никакого кризиса не ожидается. Он проспит еще несколько часов. Мне сказали, что карета подана.

Ноак задержался у камина.

– Я тут подумал, а не встретимся ли мы здесь с мистером Карсуоллом? Он ведь приходится мистеру Уэйвенху кузеном?

– Да, он приезжал сюда сегодня и, возможно, заглянет снова, – без запинки протараторил Франт. – Но насколько я знаю, сейчас его нет.

– Я имел удовольствие мельком увидеться с ним и его дочерью на днях. Хотя, разумеется, я много о нем слышал.

В дверях Ноак остановился, повернулся и простился со мною и Чарли. Наконец дверь закрылась, и мы снова остались одни. Чарли сел на свое место и взял перо. Румянец и возбуждение, которые я видел на его лице днем, стерлись. Он казался замученным и несчастным. Я сказал себе, что отец должен вызывать у детей не только любовь, но и трепет. Но мистер Франт вел себя так, что Чарли было куда проще бояться его, чем любить.

– Давайте на сегодня закроем учебники, – сказал я. – Не доска ли для игры в триктрак лежит вон там, на столе? Если хотите, мы можем сыграть партию.

Мы сели друг против друга за столом у огня и разложили шашки. Знакомое щелканье шашек и стук игральных костей оказали успокаивающее действие. Чарли увлекся игрой, которую с легкостью выиграл. Я подождал, пока он расставит шашки, чтобы взять реванш, но вместо этого он начал играть с ними, беспорядочно передвигая их по доске.

– Сэр… – вдруг спросил Чарли. – А что значит «побочное дитя»?

– Это ребенок, чьи родители не были женаты.

– Бастард?

– Да. Но иногда люди используют подобные слова без всяких на то оснований, просто желая сделать собеседнику больно. Самое лучшее – не обращать внимания.

Чарли покачал головой:

– Не похоже, сэр. Это сказала миссис Керридж. Я случайно услышал ее разговор с Лумисом…

– Не следует слушать сплетни слуг, – по привычке вставил я.

– Да, сэр, но я не мог не услышать. Они говорили громко, дверь была открыта, а я сидел на кухне у кухарки. Керридж сказала: «Бедняжка, что тут скажешь, побочное дитя». Потом я спросил ее, что это значит, а она ответила, чтобы я не забивал себе голову ерундой. Они говорили о смерти дяди Уэйвенху.

– Она сказала о тебе «побочное дитя»?

– Нет, сэр, не обо мне. О кузине Флоре.

20

Генри Франт ошибся. Пока он обедал в тот вечер в клубе с мистером Ноаком, Джорджу Уэйвенху стало лучше. Старик пришел на короткое время в сознание, хотя и был очень слаб. Он потребовал, чтобы к нему привели всех родственников.

К тому моменту Карсуоллы вернулись и обедали с миссис Франт. Чарли лег спать, а я читал у камина в маленькой гостиной в задней части дома. Миссис Керридж попросила меня разбудить Чарли и привести вниз, когда он оденется. Сама она пойти за Чарли не могла, потому что нужна была в комнате больного. Через несколько минут мы с Чарли спустились на третий этаж и обнаружили миссис Франт, шепотом разговаривающую с врачом на лестничной площадке. Увидев Чарли, она замолчала.

– Любовь моя, дядюшка хочет тебя видеть. Я… он хочет попрощаться.

– Да, мама.

– Ты понимаешь, о чем я, Чарли?

Мальчик кивнул.

– Это совсем не страшно, – твердо сказала она. – Он очень болен. Но нужно понимать, что вскоре он отправится в рай, где снова выздоровеет.

– Да, мама.

Миссис Франт посмотрела на меня. Ее лицо в приглушенном свете казалось очень красивым.

– Мистер Шилд, будьте так добры, подождите тут. Я не думаю, что дядюшка задержит Чарли надолго.

Я ответил легким поклоном.

Они с Чарли вошли в комнату старика. За ними последовал доктор. Меня же оставили наедине с лакеем. Он был одет в ливрею, парик густо припудрен, а икры напоминали пару бревен, обтянутых шелковыми чулками. Лакей тайком рассматривал свое отражение в большом зеркале. Я мерил шагами коридор, притворяясь, что рассматриваю картины, висевшие на стенах, хотя спроси меня через минуту, что там нарисовано, я бы не смог ответить. Откуда-то из глубины дома доносился громкий голос Стивена Карсуолла, звук вибрировал, но не затихал, как шум моря тихой летней ночью. Дверь открылась, и врач подозвал меня к себе.

– Пожалуйста, зайдите на минуту, – пробормотал он, жестом приглашая меня внутрь.

Он прижал палец к губам и на цыпочках повел меня в спальню больного. Комната оказалась большой и богато обставленной в стиле, который, должно быть, считался модным лет тридцать-сорок назад. Стены над декоративными панелями были украшены алыми шелковыми драпировками. Над камином висело огромное зеркало, отчего помещение казалось еще больше. На стенах горели свечи в вычурных подсвечниках. Огромное пламя металось за отполированной стальной решеткой, наполняя комнату мерцающим оранжевым светом. Однако самым примечательным предметом интерьера являлась сама кровать: гигантских размеров, с массивным резным карнизом и пологом из шелка с цветочным орнаментом.

Посреди этого старомодного великолепия и бробдингнегского[13] величия лежал крошечный старичок. Без волос, без зубов, с воскового цвета кожей. Его руки теребили вышитое покрывало. Я не мог оторвать от старика взгляда, словно кровать служила сценой, а он был единственным актером. Странно, ведь он был самым незначительным персонажем в комнате. Вокруг умирающего, помимо доктора и миссис Керридж, стоявших в уголке, в тени, собрались еще четверо. Возле изголовья кровати уселся мистер Карсуолл, некрасиво развалившись на крошечном резном стульчике с позолотой. У его плеча стояла мисс Карсуолл, которая подняла голову, когда я вошел, и одарила меня поспешной улыбкой. Лицом к ним, с другой стороны кровати, в кресле сидела миссис Франт, а Чарли, опершись на один из подлокотников, прислонился к ней.

– Ах, мистер Шилд. – Карсуолл жестом подозвал меня к себе. – Кузен хотел бы добавить кодициль[14]. Он был бы премного благодарен, если бы вы с милейшим доктором засвидетельствовали его подпись.

Когда я вышел к свету, то увидел на постели больного исписанный лист бумаги. Ящик для письменных принадлежностей стоял открытым на прикроватном туалетном столике.

– Мы уже послали за адвокатом, – сказала миссис Франт. – Не стоит ли нам дождаться его прибытия?

– Это займет некоторое время, мадам, – возразил Карсуолл. – А времени может и не быть. Нет никаких сомнений относительно намерений моего кузена. Когда Фишлейк придет, то в случае необходимости мы сможем попросить его подготовить другой кодициль. Но пока что давайте убедимся, что сей должным образом подписан и заверен. Я убежден, что мистер Уэйвенху хотел бы этого, и мистер Франт поймет разумность нашего решения.

– Хорошо, сэр. Мы должны исполнять волю дяди. И спасибо вам. Вы очень добры.

Во время этого разговора старик возлежал на горе вышитых подушек. Он медленно и шумно дышал ртом. Глаза его были полузакрыты.

Карсуолл взял с покрывала лист бумаги:

– Флора, перо!

Мисс Карсуолл поднесла отцу чернильницу и перо. Он обмакнул перо в чернила, поднял правую руку старика и вставил перо между пальцами.

– Давай, Джордж, – проворчал он. – Вот дополнение к завещанию: от тебя требуется только поставить свою подпись здесь.

Карсуолл поднял лист бумаги. Веки Уэйвенху дрогнули. Дыхание стало прерывистым. Две капли чернил упали на расшитое покрывало. Карсуолл направил руку старика к пустому месту под текстом. Медленно, так, что больно было смотреть, Уэйвенху начертал свое имя. После чего перо выскользнуло из высохших пальцев, а сам он упал на подушки, и дыхание вновь обрело равномерность. Перо мазнуло по бумаге, брызнув чернилами, и осталось лежать на покрывале.

– Теперь вы, мистер Шилд, – сказал Карсуолл. – Будьте любезны, сделайте свое дело. Флора, дай ему перо. Нет, стойте, перед тем как поставите свою подпись, напишите, пожалуйста, следующее: «Сим заверяю подлинность подписи мистера Уэйвенху». Затем ваше имя, сэр, полное имя и дату. Девятое ноября одна тысяча восемьсот девятнадцатого года.

Наставляя меня, он сложил верхнюю часть листа так, чтобы я не мог видеть сам текст кодициля, лишь подпись мистера Уэйвенху. Карсуолл передал документ Флоре, которая встала за моей спиной со свечой в руках, чтобы я видел, что делаю. Я написал то, что велел мистер Карсуолл, и подписался. Мы с Флорой стояли близко, однако не касаясь друг друга, но мне показалось, что я ощущаю тепло ее тела.

– Когда закончите, передайте, пожалуйста, документ доктору, – велел Карсуолл.

Я пересек комнату и отдал бумагу. Уэйвенху открыл глаза, посмотрел на меня и нахмурился.

– Кто? – прошептал он.

– Мистер Шилд, учитель Чарли, – успокоила его Флора.

Старик отвел от меня взгляд, повернул голову и увидел Франтов, сидевших с другой стороны у его постели. Он посмотрел на миссис Франт.

– Энн? – спросил он более твердым голосом. – А я думал, ты умерла.

Миссис Франт наклонилась и взяла Уэйвенху за руку:

– Нет, дядюшка, я не Энн, я ее дочь, Софи. Мама уже давно умерла, но, говорят, мы с нею очень похожи.

Он ответил на прикосновение, а не на слова.

– Энн, – сказал Уэйвенху и улыбнулся. – Я рад тебя видеть.

Его веки дернулись, и он задремал. Доктор нацарапал свое имя и передал бумагу мистеру Карсуоллу, который помахал ею в воздухе, пока чернила не высохли, затем сложил и спрятал в свою записную книжку. Никто не просил меня уйти. Думаю, собравшиеся у постели больного забыли о моем существовании. Я сделал несколько шагов назад и встал у стены в тени, рядом с миссис Керридж и доктором. Флора села на кровать подле отца. Миссис Франт взяла со столика молитвенник, вопросительно посмотрела на мистера Карсуолла, и тот кивнул. Она открыла книгу и начала читать отрывок из пятьдесят первого псалма[15]: