Эндрю Тэйлор – Загадка Эдгара По (страница 1)
Эндрю Тейлор
Загадка Эдгара По
© Andrew Taylor, 2003
© Н. Н. Власова, перевод, 2006
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
Издательство Азбука®
Я предпочел бы, если можно, не рассказывать здесь сегодня о своей жизни в последние годы, о невыразимом моем несчастье и неслыханном злодеянии.
Рассказ Томаса Шилда
1
Наш долг, как учит Вольтер, – уважать живых и говорить правду о мертвых. Но правда такова, что мир вокруг нас меняется, а мы и не замечаем этого, занятые лишь собственными делами.
Впервые я увидел Софию Франт в двенадцатом часу в среду, 8 сентября 1819 года. Она выходила из дома в городке Сток-Ньюингтон и на мгновение застыла в дверном проеме – словно картина в тяжелой раме. Что-то в темноте прихожей заставило ее остановиться, может быть чье-то слово или резкое движение.
Я сразу же заметил ее глаза. Огромные, синие. Но потом и остальные подробности врезались в память, словно шипы, впивающиеся в ткань пальто. Эту женщину нельзя было назвать ни высокой, ни миниатюрной. Лицо бледное, с четкими правильными чертами. На ней была изящная шляпка, украшенная цветами, платье с белой юбкой, рукавами-буфами и бледно-голубым лифом, гармонировавшим по цвету с кожаной туфелькой, выглядывавшей из-под подола. В правой руке – пара белых перчаток и небольшой ридикюль.
Я услышал, как лакей соскочил с козел кареты и с грохотом опустил складную лесенку. Полный мужчина средних лет, весь в черном, догнал даму на пороге и подал руку, помогая спуститься по ступеням. На меня они даже не взглянули. С другой стороны тропинки, ведущей к дому, рос низкий кустарник, окруженный кованой оградой. Я ощутил надвигающийся приступ дурноты и ухватился за один из железных прутьев.
– Уверяю вас, мадам, – говорил мужчина, словно продолжая разговор, начатый в доме, – у нас тут все равно что в деревне, и воздух исключительно свежий.
Незнакомка бросила на меня взгляд и улыбнулась. Я так удивился, что забыл поклониться в ответ. Лакей открыл дверцу, и толстяк снова подал даме руку, помогая сесть в карету.
– Благодарю вас, сэр, – тихо сказала она. – Вы были столь терпеливы.
Собеседник в ответ поклонился, не выпуская ее ладони:
– Ну что вы, мадам. Передайте, пожалуйста, мой сердечный привет мистеру Франту.
Я стоял в двух шагах как последний болван. Лакей закрыл дверцу, поднял лесенку и взобрался на свое место. Деревянная карета была выкрашена в голубой цвет, а ее позолоченные колеса сияли так ярко, что больно смотреть.
Кучер отвязал поводья, намотанные на кнут, и пара одинаковых гнедых, таких же блестящих, как его цилиндр, поскакали, звеня копытами, по направлению к Гай-стрит. Толстяк поднял руку на прощанье, но скорее не помахал, а осенил крестом. Когда он повернулся и пошел к дому, его взгляд обратился ко мне.
Я выпустил железный прут ограды из рук и сдернул шляпу:
– Мистер Брэнсби? Я имею честь…
– Имеете. – Он уставился на меня молочно-голубыми глазами, наполовину скрытыми под отекшими красноватыми веками. – А что вам угодно?
– Меня зовут Шилд. Томас Шилд. Моя тетушка, миссис Рейнолдс, написала вам, и вы любезно ответили…
– Ах да. – Преподобный мистер Брэнсби подал палец[1] и оглядел меня с ног до головы. – Вы совершенно на нее не похожи.
Он проводил меня по тропинке в дом, и мы оказались в прихожей, стены которой были украшены деревянными панелями. Откуда-то из глубины доносились звуки пения. Мистер Брэнсби открыл дверь, располагавшуюся по правую руку, и прошел в помещение, отданное под библиотеку, с турецким ковром на полу и двумя окнами, выходившими на дорогу. Он тяжело опустился в кресло, вытянул ноги и сунул два коротких толстых пальца в правый карман жилета.
– Вы кажетесь усталым.
– Я шел пешком от Лондона, путь неблизкий.
– Присядьте. – Мистер Брэнсби вытащил табакерку из слоновой кости, взял из нее понюшку табака, а потом чихнул в платок, испещренный коричневыми полосами. – Значит, вы хотите у нас работать, правильно?
– Да, сэр.
– Но миссис Рейнолдс считает, что есть как минимум две веские причины, почему вы совершенно не подходите ни на одну из должностей, которые я мог бы предложить.
– Если вы позволите, я попробую все объяснить.
– Ну, так сказать, факты говорят сами за себя. Последнее место вы покинули, не получив рекомендаций. А совсем недавно, если я правильно понял вашу тетушку, вы чуть ли не в Бедламе[2] лежали.
– Оба ваших обвинения справедливы, сэр, но моему поведению есть объяснение, кроме того, существует ряд причин, почему это произошло и почему больше не произойдет.
– У вас есть две минуты, чтобы убедить меня.
– Сэр, у моего отца была аптека в Розингтоне, дела шли успешно, и одним из постоянных клиентов был каноник местного собора, по рекомендации которого меня приняли в грамматическую школу, а после ее окончания я поступил в кембриджский Колледж Иисуса.
– Вы получали стипендию?
– Нет, сэр. Отец помогал. Он понимал, что у меня нет таланта к торговле и аптечному делу, и надеялся, что со временем я приму духовный сан. К несчастью, в конце первого семестра он умер от сыпного тифа, и оказалось, что его дела находятся в весьма плачевном состоянии, так что мне пришлось уйти, не получив диплома.
– А как же ваша матушка?
– Она умерла, когда я был еще ребенком. Но директор грамматической школы, знавший меня с детства, дал мне место младшего учителя, позволив преподавать в начальных классах. Несколько лет все шло хорошо, но, увы, мой благодетель умер, а его преемник не был так благосклонен ко мне. – Тут я замялся. Дело в том, что у нового директора имелась дочь по имени Фанни, воспоминания о которой до сих пор вызывали боль. – Мы разошлись во мнениях… по одному вопросу, сэр, если не вдаваться в подробности. Я наговорил кучу глупостей, о чем тотчас же пожалел.
– Так обычно и бывает, – заметил Брэнсби.
– Случилось это в апреле тысяча восемьсот пятнадцатого года, именно тогда я и согласился на предложение вербовщика.
Брэнсби взял еще одну понюшку.
– Вероятно, он напоил вас до такой степени, что вы практически вырвали королевский шиллинг из его рук[3] и отправились в одиночку воевать с чудовищем Бонапартом. Что ж, сэр, вы предоставили мне достаточно доказательств того, что вы безрассудный упрямый юноша, воинственный и не умеющий пить. А теперь перейдем к рассказу о Бедламе.
Я сжимал плотные поля шляпы, пока они не смялись.
– Сэр, я никогда в жизни не был в Бедламе.
Брэнсби нахмурился:
– Миссис Рейнолдс писала, что вас поместили в больницу для умалишенных и вы некоторое время находились там под присмотром врачей. А Бедлам это был или другое учреждение – не важно. Что же довело вас до такого состояния?
– Многие имели несчастье получить ранения во время последней войны. Но так уж случилось, что мои раны были не только телесными, но и душевными.
– Душевными? Вы говорите как застенчивая девица, витающая в облаках. Почему бы не сказать прямо: вы повредились умом.
– Я был болен, сэр, словно метался в лихорадке, и вел себя неосмотрительно.
– Неосмотрительно? Боже правый, вы так это называете? Насколько я понимаю, вы швырнули свою медаль Ватерлоо в офицера гвардейцев на Роттен-роу.
– И очень об этом сожалею, сэр.
Брэнсби чихнул, и его маленькие глазки увлажнились.
– По правде сказать, миссис Рейнолдс была самой лучшей экономкой из всех, кто работал у моих родителей. И в детстве я ни разу не усомнился ни в ее честности, ни в доброте. Но это вовсе не значит, что я с радостью возьму на работу сумасшедшего пьяницу, чтобы он обучал детей, порученных моим заботам.
– Сэр, но я не сумасшедший и не пьяница.
Брэнсби пристально посмотрел на меня:
– Более того, человека, за которого не замолвили словечко его бывшие работодатели.
– Зато за меня замолвила словечко моя тетушка. Если вы знаете ее, сэр, то поймете, что она сначала взвесила все за и против.
Некоторое время мы молчали. Через распахнутое окно доносился цокот копыт. Муха с громким жужжанием неторопливо рассекала влажный воздух. Я потихоньку запекался в собственном поту: пальто оказалось слишком теплым для такой погоды, но другого у меня не было. Я застегнулся на все пуговицы, дабы скрыть тот факт, что пальто надето на голое тело.
Я поднялся:
– Не смею вас задерживать, сэр.