Эндрю Тэйлор – Загадка Эдгара По (страница 3)
В тот период найти хоть какую-то работу было достаточно сложно, особенно ранее судимому психу, оставившему предыдущее место, не получившему рекомендаций и не обладающему ни достаточным опытом, ни влиянием. Но моя тетя когда-то вела хозяйство в доме мистера Брэнсби, который по-прежнему относился к ней с большой теплотой. От этих связей – случайных нитей воспоминаний, привычек и привязанностей, соединивших нас хрупкими незримыми узами, – зависит счастье многих действующих лиц моей истории и даже их жизни.
Я рассказываю вам это, чтобы объяснить, почему 13 сентября, в понедельник, я с готовностью принял предложение поработать младшим учителем в школе Мэнор-хаус в городке Сток-Ньюингтон. Вечером, перед тем как навсегда покинуть тетушкин дом, я решил прогуляться до Сити и оказался на Лондонском мосту. Несколько минут я стоял там, глядя на ленивую серую воду, медленно текущую между сваями, и суденышки, курсирующие взад-вперед. Затем я наконец запустил руку в карман бриджей, извлек оттуда медаль и бросил ее в реку. Я находился на той стороне моста, что обращена вверх по течению. Крошечный диск переворачивался в воздухе, поблескивая в лучах заходящего солнца. Медаль быстро исчезла под водой, словно возвратилась к себе домой. Возможно, ее никогда и не существовало.
– Почему я не сделал этого раньше? – спросил я вслух, и две молоденькие продавщицы, проходившие мимо под ручку, заулыбались.
Я улыбнулся в ответ, они захихикали, подобрали юбки и заторопились прочь. Это были хорошенькие девушки, и я ощутил, как по телу поднимается волна желания. Одна из продавщиц, высокая и темноволосая, чем-то напомнила мне Фанни, мою первую любовь. Девушки неслись словно листья на ветру, а я смотрел, как их фигурки покачиваются под тонкими платьями. Тетушке становится все хуже, подумал я, а я меж тем иду на поправку, словно подпитываюсь ее страданиями.
3
И снова я пошел пешком, чтобы сэкономить. Свой багаж я заранее отправил почтовой каретой, а сам двинулся в путь по старинной римской дороге, протянувшейся на север от Шордича и ведущей в Кембридж, – Эрмин-стрит. Дома лепились к улице, слепо следуя за нею, словно муравьи за каплями меда.
Примерно в миле к югу от Сток-Ньюингтона экипажи встали намертво, образовав изрядный затор. Я размеренно шагал вперед мимо извилистой ленты открытых колясок и кабриолетов, фаэтонов и повозок, почтовых карет и фургонов, пока не поравнялся с помехой. Потрепанный экипаж, запряженный одной-единственной лошадью, путешествующий в сторону Лондона, столкнулся с телегой пивовара, возвращавшегося из столицы. Оглобля переломилась пополам, и несчастная кляча теперь извивалась на земле, запутавшись в сбруе. Кучер экипажа размахивал пропитанным кровью кнутом прямо перед носом у возницы телеги, а вокруг них тем временем росла толпа сердитых пассажиров и любопытных зевак.
Примерно в сорока ярдах от места столкновения в очереди в сторону Лондона стояла карета, запряженная парой гнедых. Как только я заметил ее, у меня засосало под ложечкой, как от голода. Я уже видел этот экипаж – перед воротами школы Мэнор-хаус. На козлах восседал все тот же кучер, со скучающим видом глядя на происшествие. Стекло было опущено, и в проеме окна виднелась мужская рука.
Я остановился и обернулся, притворившись, что меня интересуют столкнувшиеся экипажи, и более пристально рассмотрел карету. Насколько я видел, внутри сидел лишь один пассажир – мужчина, который встретился со мною взглядом, а потом опустил глаза, вернувшись к какому-то предмету, лежавшему на коленях. У него было вытянутое бледное лицо, даже чуть зеленоватое, с правильными красивыми чертами. Накрахмаленный воротничок доставал чуть ли не до ушей, а шейный платок ниспадал белоснежным водопадом. Пальцы на окне ритмично двигались, словно отмеряя время в неслышной мелодии. На указательном пальце красовалось массивное золотое кольцо с печаткой.
Лакей поспешно вернулся с места происшествия, протискиваясь сквозь толпу, и подошел к окну. Пассажир поднял голову.
– Лошадь упала, сэр, одна почтовая карета пострадала, а у телеги отлетело правое переднее колесо. Говорят, остается только ждать.
– Спроси-ка вон того парня, на что он так глазеет.
– Прошу прощения, сэр, – сказал я, и собственный голос показался мне тонким и гнусавым. – Я ни на что не глазею, как вы изволили выразиться, просто мне очень понравилась ваша карета. Прекрасный образец высокого мастерства!
Лакей уже навис надо мною, источая ароматы лука и темного пива.
– Тогда проваливай. – Он толкнул меня плечом и понизил голос: – Полюбовался – и хватит!
Я не двигался.
Кучер замахнулся кнутом.
Тем временем мужчина в карете посмотрел прямо на меня. На его лице не читалось ни злости, ни интереса. В воздухе витала некая безликая угроза, – даже здесь, средь бела дня, посреди многолюдной улицы, в воздухе запахло чем-то опасным.
Я изобразил поклон и ретировался. Тогда я не понял, чем явилась для меня та встреча. Дурным предзнаменованием.
4
Сток-Ньюингтон оказался чудесным местечком, несмотря на близость к Лондону. Я с восторгом вспоминаю деревья и грачей. Самому младшему из учеников было четыре, а самому старшему – девятнадцать. Это был уже почти взрослый юноша, щеголявший кустистыми бакенбардами, – ходили слухи, что он обрюхатил дочку булочника. Сыновья более честолюбивых и богатых родителей готовились здесь к поступлению в элитные частные школы, но большинство мальчиков получали в заведении мистера Брэнсби необходимые знания.
– У нас дети не просто учатся – родители вверяют нам обеспечить их отпрысков питанием и проживанием, – поведал мне мистер Брэнсби. – Правильное питание и удобная постель очень важны для мальчика в период обучения. Более того, если ребенок живет среди детей приличных родителей, то перенимает у них привычки и манеры. Мы придерживаемся строгого режима. Это гарантия того, что наши ученики и в будущем будут вести умеренный образ жизни.
Режим не затрагивал самого мистера Брэнсби и его домашних, живших отдельно и, вне сомнения, без всякого режима демонстрировавших достаточную умеренность. Предполагалось, что я буду спать на половине мальчиков, как и единственный из моих коллег, живший в самой школе, – старший преподаватель мистер Дэнси.
– Мистер Дэнси работает у нас уже много лет, – сообщил Брэнсби, представляя нас друг другу. – Вот увидите, он – выдающийся ученый.
Эдварду Дэнси было, скорее всего, лет сорок, сорок пять. Худощавый, одетый в черный костюм, настолько старый, что ткань выцвела и кое-где отливала зеленым и серым. Дэнси носил маленький пыльный паричок, обычно криво надетый, и немного косил одним глазом, хотя почему-то казалось, что у него сильнейшее косоглазие. Дэнси всегда отличался отличным воспитанием. Он обладал манерами джентльмена, несмотря на потрепанную одежду, и, нужно отдать ему должное, не любопытствовал относительно моего прошлого.
Когда я узнал Дэнси получше, то обнаружил, что он имеет обыкновение смотреть на мир с высоко поднятой головой, при этом его губы искривлялись – один уголок полз вверх, а второй стекал вниз, – отчего казалось, что одна половина лица улыбается, а вторая хмурится, и невозможно было понять, что же эта полуулыбка-полуухмылка значит на самом деле. Косоглазие лишь усиливало ощущение двойственности. Мальчики называли его Янусом, возможно, потому, что верили – настроение Дэнси меняется в зависимости от того, с какой стороны на него смотреть. И если Брэнсби, державшего в каждой комнате розгу, чтобы выпороть провинившегося без промедления, ученики просто боялись, то Дэнси внушал им ужас.
Во второй четверг моего пребывания в школе слуга мистера Брэнсби неслышным шагом вошел в классную комнату в тот момент, когда мальчики потоком хлынули в открытые двери, чтобы насладиться двумя часами свободного времени до обеда, и попросил меня зайти к хозяину.
Я тут же испугался, что чем-то вызвал неудовольствие мистера Брэнсби. Я вошел в двери, отделявшие жилище мистера Брэнсби от остального дома, и мне показалось, что я очутился в другой стране. Воздух на его половине пах воском и цветами, на стенах сверкали новые обои, деревянные панели были только что выкрашены. Здесь царила такая тишина, что слышно было, как тикают часы, – действительно небывалая роскошь в доме, полном мальчишек. Я постучал, и Брэнсби велел мне войти. Он смотрел в окно, постукивая пальцами по кожаной крышке стола.
– Сядьте, Шилд. Боюсь, у меня плохие новости.
– Что-то с тетей?
Брэнсби мотнул своей крупной головой:
– Мне искренне жаль. Она была прекраснейшей женщиной.
Я не мог ни о чем думать, в голове – пустота, туман.
– Миссис Рейнолдс велела своей домовладелице написать мне, когда ее не станет. Она умерла вчера во второй половине дня. – Брэнсби откашлялся. – По-видимому, конец наступил внезапно, иначе они послали бы за вами. Вот письмо, миссис Рейнолдс распорядилась отдать его вам после ее кончины.
Печать была нетронута. На воске – отпечаток чего-то похожего на ручку чайной ложки. Мне казалось, я даже вижу рисунок рифления. Наверное, тетушка воспользовалась маленькой серебряной ложечкой, которая хранилась в чайнице вместе с чаем. А сам воск полосатый, смесь ржаво-оранжевого и темно-синего. Тетушка экономила на всем, она растапливала печати с присланных писем и использовала воск по второму разу, чтобы запечатывать свои.