Эндрю Тэйлор – Лондон в огне (страница 75)

В субботу меня тоже никто не вызывал, как и в воскресенье. К господину Хэксби я не ходил — ни во двор «Трех петухов», ни в собор Святого Павла. Безопаснее всего сделать вид, будто нашего короткого знакомства не было. А что касается госпожи Ловетт, то о ее судьбе я не знал ничего и не пытался узнать. Через несколько дней состоялись пышные похороны господина Олдерли. В Уайтхолле поговаривали, что слухи о его богатстве оказались сильно преувеличенны и дела свои он оставил в беспорядочном состоянии.

Дни тишины превратились в недели, а меня все сильнее одолевал страх. А страх есть предчувствие зла, своеобразная болезнь духа. Или можно сравнить это чувство с глубокой, всепоглощающей бездной, которая вытягивает из тебя душу, и остается одна лишь пустая, ни на что не годная оболочка.

Совсем как свиной пузырь, когда-то бывший мячом.

Приближалось Рождество.

Наступили сильные холода. Все говорили, что зима в этом году предстоит особенно суровая, и, как всегда, ее тяготы болезненнее всего ударят по беднякам. А нынче лондонцы будут страдать от морозов особенно жестоко, ведь после Пожара многие остались без крыши над головой.

Должно быть, хуже всего придется тем, кто вернулся на развалины своих жилищ. Эти люди влачили жалкое существование, забиваясь в углы заваленных обломками подвалов с обвалившимися потолками. На замерзших пепелищах они сооружали хижины и шалаши, в которых дожидались весны и надеялись, что однажды провидение снова будет к ним благосклонно.

В День святой Люсии, самый короткий день в году, по пути в Уайтхолл я проходил мимо собора Святого Павла. Правительство и власти Сити до сих пор спорили, что делать со зданием, восстанавливать или отстраивать заново, а тем временем собор приходил все в больший упадок и запустение. Дороги вокруг очистили от обломков, и теперь днем повозок по ним проезжало гораздо больше, чем всего лишь месяц назад.

В Уайтхолле в кабинет господина Уильямсона доставили записку для меня: мне было приказано ожидать господина Чиффинча в его покоях.

Закутанный в меха, Чиффинч грелся у камина в своем кабинете. Вид у него был нездоровый — должно быть, от избытка вина. Глаза превратились в щелочки, а пухлые розовые щеки пошли желтоватыми пятнами. Его внимание поглотило некое письмо, и Чиффинч заставил меня стоя дожидаться, пока он дочитает послание до конца.

— Господин Уильямсон хорошо о вас отзывается, — наконец произнес Чиффинч, откладывая лист бумаги. — В целом он вами доволен. Описывает вас как сдержанного молодого человека, добросовестно выполняющего свою работу и к тому же не болтливого.

Я молчал.

— Господин Уильямсон пишет, что после Рождества намерен взять вас на постоянную службу. Разумеется, вы будете всего лишь младшим служащим — к тому времени появится вакантное место, которое нужно будет заполнить. Ваше жалованье будет составлять около ста пятидесяти фунтов в год.

— Благодарю, сэр. — Мой голос звучал тихо, но я готов был вопить от радости.

Такое продвижение по службе — добрый знак, причем не только для моего кошелька: новая должность сулит много других выгод, не говоря уже о повышении моего статуса среди сослуживцев.

Чиффинч громко чихнул.

— Слышали про Совет красного сукна?

— Нет, сэр.

— Его возглавляет лорд-камергер. В нынешние времена важной роли он не играет и, насколько мне известно, никогда не играл. И все же он существует до сих пор, как часто бывает с организациями подобного рода. Его члены встречаются раз в квартал, чтобы наметить круг задач на следующие три месяца. Им требуется секретарь, который будет записывать решения, принятые по итогам этих собраний, и я предложил его светлости вашу кандидатуру.

Я хотел еще раз поблагодарить Чиффинча, но он вскинул руку, прерывая меня:

— В дни собраний господин Уильямсон будет освобождать вас от службы. А так как проводятся они всего четыре раза в год, вряд ли ваше временное отсутствие будет для него большим неудобством. Если не ошибаюсь, за труды вы будете получать фунтов пятьдесят в год. — Взяв платок, Чиффинч громко высморкался, и его лицо еще больше порозовело. — Кстати, я тоже вхожу в этот Совет и время от времени буду давать вам дополнительные поручения.

Призвав на помощь все свое красноречие, я благодарил Чиффинча за доброту и снисхождение, одновременно гадая, о каких дополнительных поручениях речь, но рассудив, что вопросов лучше не задавать.

— И вот еще что, — прибавил Чиффинч. — В воскресенье вас будут ждать в Колыбельном переулке. В три часа ровно. Не опаздывайте.

День святой Люсии — 13 декабря — приходился на четверг. До воскресенья оставалось три дня томительного ожидания.

За это время от самодовольства я успел надуться как индюк. Не каждому удается получить должность в Уайтхолле, а уж две сразу — тем более. Новости о моем повышении добрались до нашей конторы — другие клерки стали оказывать мне больше уважения, и даже господин Уильямсон снизошел до того, чтобы приветливо мне кивнуть, когда в пятницу утром я отвешивал ему свой обычный поклон.

Я сказал батюшке, что мне улыбнулась удача и теперь мы можем, если пожелаем, найти квартиру поудобнее нынешней. Но сама мысль о переезде привела отца в сильное волнение, и он стал упрашивать меня остаться на прежнем месте. Полагаю, ему нравились запахи чернил и бумаги и знакомые звуки печатного станка. Батюшка даже привязался к госпоже Ньюкомб, хотя та была с ним тверда, если не сказать сурова, однако к самодурству и беспричинной жестокости наша хозяйка была не склонна. Отец точно знал, как вести себя с ней, ну а после тюремного заключения дом в Савое, должно быть, казался ему роскошным дворцом.

Узнав о моем предстоящем повышении, Ньюкомбы всячески суетились вокруг меня. Я пообещал на Новый год устроить для них праздничный ужин. За Маргарет я тоже замолвил словечко, договорившись, чтобы она несколько часов в день сидела с отцом. Теперь я буду платить ей жалованье из своего кармана за то, чтобы она убирала наши комнаты, ухаживала за одеждой и выводила отца на прогулки, когда позволит погода и его самочувствие.

Был у меня еще один хитрый план, благодаря которому Маргарет вместе с Сэмом смогут перебраться в Савой. Как и Эльзас, Савой и его окрестности — автономия, по закону являющаяся убежищем, только эта часть города находится под покровительством герцога Ланкастера. В Лондоне и Вестминстере Сэм считается злостным должником, но здесь кредиторам до него не добраться. В Савое намного безопаснее, чем в Эльзасе, к тому же и для меня, и для батюшки такое соседство было бы весьма удобно.

Но мое самодовольство подтачивал червячок сомнения. Месяц назад четверо поднялись на башню собора Святого Павла, и только двое спустились живыми. Я знал правду о случившемся, и порой картины пережитого являлись мне во снах, хотя я изо всех сил старался выбросить их из головы.

Мне было жаль, что я не могу поговорить об этих событиях с госпожой Ловетт и обсудить с ней письмо. Но я не справлялся о судьбе этой девушки, хотя обратиться к господину Хэксби было бы проще простого.

Порой мне хотелось сжечь письмо, как я сжег остальные бумаги из папки Ловетта. Но у меня рука не поднималась бросить его в камин. Это не моя тайна, и не мне избавляться от доказательств. Если наши с госпожой Ловетт пути когда-нибудь пересекутся снова, я, возможно, решу, что она должна знать правду.

Детям должно быть известно, кем на самом деле были их отцы, если не при их жизни, то после смерти. Вдруг мне пришло в голову, что этот же аргумент применим и к королю: его величество имеет право знать, как и от чьей руки погиб его отец.

Я не знал, на что решиться.

— Ее светлость приказала впустить вас.

С высоты своего немалого роста лакей глядел на меня так, будто на месте ее светлости приказал бы захлопнуть дверь перед моим носом. Этот слуга оказался высокомернее того, который открывал дверь во время моих предыдущих визитов.

— Ее светлость? — переспросил я.

— Леди Квинси, — с возрастающим неодобрением пояснил лакей и отошел в сторону, пропуская меня в дом.

Времена меняются: госпожа Олдерли вернула себе прежнюю фамилию, доставшуюся ей от ныне покойного первого мужа. Я прошел в коридор. Уже темнело. В коридоре за лестницей я заметил в тени фигуры, но лиц разглядеть не смог. В доме стало многолюднее, чем прежде, и казалось, здесь кипела некая тайная жизнь. Слугу, который взял у меня плащ, я тоже раньше не видел.

Ставни в гостиной были закрыты. По комнате разливалось сияние свечей, в подогретом воздухе витал легкий запах дыма. В углу по-прежнему стояла знакомая ширма, а леди Квинси сидела в том же кресле. Ответив на мой поклон милостивым кивком, хозяйка пригласила меня сесть.

Вдова облачилась в траурное одеяние, но ни в выражении ее лица, ни в манере поведения не было и следа грусти. Напротив, она пребывала в удивительно бодром расположении духа. А что касается платья, то черный цвет идет не всем, однако ей он был к лицу. Я принялся бормотать что-то о боли утраты из-за гибели супруга. Но леди Квинси лишь махнула рукой, перебивая меня.

— Сейчас речь не об этом, сэр, — произнесла она. — С вашего позволения, буду говорить прямо. Незачем тратить время. Вам известно, что сталось с моей племянницей? Вы нашли ее?

Я запнулся в нерешительности. Откуда мне знать, к чему она клонит? Придется положиться на чутье.