Эндрю Тэйлор – Лондон в огне (страница 74)

Но зачем же Олдерли подвергал себя риску, храня письмо такого рода? Попав не в те руки, оно стало бы для него смертным приговором. Олдерли — человек предусмотрительный и тщеславный, рассудил я. Возможно, он допускал, что король не усидит на троне и Республика вернется. И тогда адресат подобного письма сможет извлечь из него немалую выгоду.

Допустим, что…

Храп затих.

Я взял свечу и бумаги и пересел к камину. Допустим, именно по этой причине Ловетт вернулся в Англию после многолетнего отсутствия: он рассчитывал, что у него в руках окажется изобличающее доказательство, способное погубить и Олдерли, и все его семейство. Предположим, Джем передал Ловетту письмо лично — нельзя доверять такой бесценный документ третьему лицу — вечером, перед тем как загорелся собор Святого Павла. Очень может быть, что тогда же Ловетт велел Джему передать Кэтрин, что отец будет ждать ее в назначенный час. Может быть, может быть…

Одну за другой я сжег бумаги — сначала вексель, потом два зашифрованных письма. В камине они чернели и распадались на части вместе с таившимися в них секретами. Взяв кочергу, я растолок их, и от бумаги остался один мелкий пепел.

Но письмо Кромвеля я сохранил. Предположим, я отдам послание Чиффинчу, чтобы тот показал его королю. Чем это обернется для всех нас — для госпожи Ловетт, для Эдварда Олдерли, для Оливии Олдерли и, главное, для моего отца и для меня?

А что будет, если я сожгу изобличающее письмо вместе с остальными?

Отец выпустил газы, а потом у меня за спиной застучали друг о друга кольца, на которых висел полог. Сложив письмо Кромвеля, я затолкал его в щель в боковой части шкафа, где лежала наша одежда.

— Кто здесь? — Голос батюшки испуганно дрожал. Он еще раз выпустил газы. — Кто вы такой?

— Я Джеймс, сэр. Ваш сын.

— Мне снился сон. Я опять был молодым, а ты — маленьким мальчиком. Мне приснилось, что я несу тебя на плечах.

— Помню, сэр. Прекрасно помню. Но вставать пока рано, за окном темно. Поспите еще.

Снова задергивая полог, я поднял свечу, и свет на короткое время залил лицо моего батюшки. Он лежал с закрытыми глазами и улыбался. Прежде чем выйти из дома, я бросил окровавленную папку в кухонный очаг. Маргарет дала мне испеченную с утра булочку и кружку со слабым пивом, а затем проводила меня до двери.

— Вас что-то тревожит, сэр, — заметила она таким будничным тоном, словно говорила о погоде.

— Такие уж нынче времена — тревожные. Передайте Сэмюэлу, что я справлялся о нем.

Знакомым путем я дошел до Чаринг-Кросс, а оттуда — до Уайтхолла. Передо мной выросло здание Банкетного дома, в окнах уже горел свет.

Пепел и кровь. До чего же ненавистно мне было это строение из камня и стекла! При виде его я опять становился ребенком, и все мои детские страхи возвращались. Вот я снова сижу на отцовских плечах, а на помосте передо мной убивают короля. Кровь и пепел.

Несмотря на ранний час, во дворце кипела жизнь. Вечером состоится бал в честь дня рождения королевы. Слуги и торговцы заполнили Большой двор. Из Большого зала доносился стук молотков.

Я долго и настойчиво стучал в дверь личных покоев господина Чиффинча, и вот наконец мне открыл сонный слуга. Я умолял его разбудить хозяина и передать от меня послание. Как и почти вся прислуга в Уайтхолле, лакей отличался напыщенностью и упрямством и ответил на мои мольбы отказом, велев ждать снаружи, пока господин Чиффинч не пожелает встать, и нанести визит в более приличное время. В ответ на мои возражения слуга стал грозиться, что прикажет избить меня и вышвырнуть на улицу.

И тут я увидел, как по лестнице со свечой в руке спускается Чиффинч собственной персоной, одетый в великолепный халат из узорчатого шелка и турецкий тюрбан.

— Что за шум, Мартин? — рявкнул хозяин. — Кого это принесло посреди ночи? Вы что, ума лишились?

— Сэр, я должен вам кое-что сообщить, — обратился к нему я.

— Что? — Потирая глаза, Чиффинч вгляделся в темноту. — Марвуд, это вы?

— У меня новости, сэр. Срочные. Они предназначены только для ваших ушей.

— Если меня побеспокоили из-за пустяков, вы оба об этом пожалеете.

Я посмотрел на слугу. Тот глядел на меня исподлобья. Чиффинч приказал Мартину развести огонь в гостиной и вскипятить воды. Он провел меня наверх в свою комнатушку — внутрь не проникал ни один сквозняк, и там еще со вчерашнего вечера сохранилось тепло. Велев мне зажечь побольше свечей, Чиффинч взял одеяло и уселся в кресло.

— Ну? Вы нашли Олдерли?

— Да, сэр. Но он мертв. И Ловетт тоже.

Чиффинч тихонько присвистнул:

— Вы уверены? Как это произошло? Где?

— На развалинах собора Святого Павла. Вместе с Олдерли Ловетт тайно проник на территорию собора и, угрожая пленнику кинжалом, заставил его подняться на башню. Там между ними, видимо, завязалась борьба, а поскольку сердцевина башни полая, они рухнули с вершины на пол, прямо в средокрестие. Оба погибли.

— Черт побери. — Чиффинч почесал лысую голову под тюрбаном. — Вы видели их тела своими глазами? Вы точно уверены, что они мертвы? И тот и другой?

— Да, сэр. Перед тем как они рухнули вниз, Ловетт ударил господина Олдерли ножом. Трудно судить, что его убило — рана или падение. А что касается Ловетта, то у него пробита затылочная часть черепа.

— Король будет недоволен, — произнес Чиффинч. — Его величеству нужно было, чтобы Ловетт предстал перед ним. Король желал посмотреть ему в глаза. Когда вы узнали о случившемся?

— Ночью. Я встретился с господином Хэксби…

— С кем?

— Это чертежник, который работает с доктором Реном. Он живет возле Стрэнда, во дворе «Трех петухов».

Чиффинч кивнул:

— Помню.

— Он предложил тамошней служанке работу в своей новой чертежной мастерской — та показалась ему девушкой порядочной и неглупой. Но оказалось, что за прислугу себя выдавала госпожа Ловетт, однако господин Хэксби, разумеется, об этом не подозревал.

— Почему вы не явились ко мне раньше?

— Потому что я должен был осмотреть весь собор, сэр. А потом господину Хэксби стало дурно, и я отвез его домой.

Некоторое время Чиффинч сидел молча, глядя на золу в камине. Я ждал. Даже в теплом плаще меня била дрожь. Стоило мне изложить все новости, и на меня тут же навалилась усталость. К добру ли, к худу ли, от меня теперь ничего не зависит. Слово не воробей.

Единственное, о чем я умолчал, — письмо Кромвеля.

Чиффинч поднял голову. От почесываний тюрбан съехал набок, придавая хозяину удивительно лихой вид. Но еще больше меня удивило то, что Чиффинч улыбнулся мне.

— Что ж, Марвуд, — произнес он. — Как я люблю говорить, не было бы счастья, да несчастье помогло.

И больше Чиффинч не прибавил ни слова.

В годы моего отрочества, после того как король взошел на престол, но до того, как мой отец был подвергнут опале, мы, подмастерья, по праздникам иногда гоняли на улице мяч. Игра была весьма опасной и для ее участников, и для прохожих, по глупости оказавшихся у нас на пути. По сути это была скорее не забава, а драка. Разыгрывались настоящие войны между разными группировками: печатники против башмачников или галантерейщики против перчаточников. Дело заканчивалось сломанными костями и брызгами крови на булыжной мостовой. Однако игрой эти стычки делало присутствие свиного мочевого пузыря, надутого воздухом.

Невзирая на риск, мы бились за обладание этим неказистым предметом с искренним пылом. Но однажды мы преградили дорогу одному пьяному щеголю, а тот выхватил шпагу и нанес мочевому пузырю несколько колющих ударов. Похоже, в своем воображении щеголь расправлялся с солдатом Армии нового образца, — во всяком случае, он кричал: «Умри, проклятый „рачий хвост“![15] Гори в аду!»

Мяч сдулся, и теперь пинать его не имело ни малейшего смысла, не говоря уж о том, чтобы за него драться. Позже его бросили в водосточную канаву, к зловонным уличным нечистотам. Конечно же, вместо мяча мы сразу накинулись на щеголя, но это было уже совсем не то удовольствие.

Когда тем утром господин Чиффинч отослал меня прочь, я чувствовал себя таким же свиным пузырем — сдувшимся, никому не нужным, ни на что не годным. Страхи и тревоги этих двух с половиной месяцев стоили мне немалых душевных сил. Да и странное возбуждение, вызванное всеми этими событиями, мне совсем не понравилось. Я не хотел испытать это же чувство снова. Но тут я обнаружил, что жажду его, как пьяница вина.

Пригрозив суровым наказанием, господин Чиффинч велел мне помалкивать о том, что случилось в соборе Святого Павла. От Чиффинча я отправился в кабинет господина Уильямсона. Пока слуги разводили огонь в каминах, я ждал других клерков. Чем еще себя занять, я не знал.

Весь день я думал, что господин Чиффинч вот-вот пришлет за мной. Пытаясь заранее угадать вопросы, которые он мне задаст, я размышлял над подходящими ответами. Я даже вообразил, что меня может вызвать к себе сам король. Но порой меня одолевали дурные предчувствия, и мне все чудилось, что по лестнице поднимаются солдаты, которым приказано взять меня под арест. А дальнейшее будущее представлялось мне в еще более мрачном свете: я сгнию в тюрьме, а отец умрет.

За обедом ходили слухи о джентльмене, разбившемся насмерть на развалинах собора Святого Павла. Поговаривали, что вместе с ним погиб рабочий. Имени джентльмена никто не знал.

Но ни Чиффинч, ни кто-либо другой меня в тот день не вызывал, и на следующий тоже, хотя к тому времени стало известно, что разбившийся джентльмен — банкир господин Олдерли, друг доктора Рена, проявлявший интерес к восстановлению собора. Говорили, что король весьма опечален его гибелью.