Эндрю Николл – Любовь и смерть Катерины (страница 50)

— Да-а-а-а-а, спасибо.

А затем деловым тоном объяснила, что, поскольку доктор Суамарец известен всем как специалист по творчеству сеньора Л. Э. Вальдеса, она решила (то есть сеньор Корреа решил) обратиться в первую очередь к нему. Необходимо его ученое мнение по поводу новой работы сеньора Вальдеса, которую они собираются публиковать у себя в журнале.

Конечно, она надеется, что доктор Суамарец понимает — дело чрезвычайно деликатное, строго конфиденциальное, поэтому лучше всего ему приехать к ним в редакцию и прочитать рассказ здесь. Поскольку рассказ занимает всего четыре страницы, она не думает, что объем рецензии должен превысить двадцать страниц.

О да, конечно, она понимает, что для столь важного человека оскорбительно вот так срываться с места и мчаться непонятно куда, но ей придется предупредить его, что статью они желают получить быстро — самое большее, через неделю.

Ну конечно, она согласна — сроки совершенно нереальные. О да, она знает, с кем разговаривает, и просит прощения за то, что отняла его драгоценное время, да, да, он прав, только полный идиот может написать что-то умное за такое короткое время, поэтому, как ни прискорбно, ей придется обратиться за помощью к доктору Сальгадо.

— Да, — сказал она, — я имею в виду именно ее. Доктора Селестину Сальгадо из Католического университета.

Нет, она не знает доктора Сальгадо лично и не представляла, что та, оказывается, вредная сука, но что же ей делать? Доктор Сальгадо с удовольствием согласится написать статью и за более короткое время. К этому моменту доктор Суамарец уже давно согласился на сотрудничество. Более того, он сам настоял на том, что приедет в редакцию в течение часа.

После этого сеньорита Канталуппи подняла трубку внутреннего телефона и набрала добавочный номер рекламного отдела. Она приказала рекламщикам аннулировать все проданные рекламные площади журнала на текущий месяц и заново продать их на двадцать пять процентов дороже. Затем позвонила в производственный отдел и приказала добавить в номер шестнадцать полос, потом перезвонила рекламщикам с информацией о том, что им надо продать эти дополнительные полосы за баснословные деньги. Пусть позвонят в «Луи Виттон», в «Мон Блан» или в отель «Империал» — короче, всем, кто торгует обычными предметами типа дамских сумочек или гостиничных номеров по баснословным ценам, и предложат им рекламные полосы по эксклюзивной цене.

Голос сеньориты Канталуппи совершенно утратил мягкость и приобрел жесткость конского волоса:

— Скажите им, что в этом номере мы публикуем последнюю работу сеньора Вальдеса. Скажите, что мы даем им время на размышление до конца рабочего дня — но только возьмите с них клятву держать информацию в секрете. Расскажите об этом всем и со всех возьмите обещание молчать. Вам понятно? Приступайте.

Она взглянула через стеклянную дверь в кабинет шефа. Сеньор Корреа сидел все в той же позе, опершись лбом на сцепленные ладони, тупо глядя в одну точку, пытаясь заставить мир перестать вращаться. Сеньорита Канталуппи, конечно, не подозревала, что его подмывало опустить руку под стол и пододвинуть поближе корзину для бумаг на случай, если он не сможет справиться с тошнотой. Наконец сеньор Корреа поднял голову и тоскливо взглянул на нее налитыми кровью глазами, и она поспешила к нему.

Она остановилась на пороге, чуть-чуть подавшись вперед и держась за ручку двери. На их языке это означало: «Я на секунду, задержаться не могу».

— Я тут подумала, — сказала она, — рецензии, что мы подготовили для этого номера — мы не можем передвинуть их на следующий месяц, они специально подбирались к этому. Книги-то все равно выходят, с сеньором Вальдесом или без.

— Да, — с трудом произнес он.

— Так что, оставим их?

— Хорошо.

— Я так и думала. — Она собрала разорванные страницы с его стола. — Сейчас мы быстренько переделаем макет. Да, по поводу иллюстраций, которые вы предложили. Хотите привлечь кого-нибудь со стороны или обойдемся нашими художниками?

Он посмотрел на нее глазами спаниеля, после недели в собакоприемнике потерявшего надежду найти хозяев, и ничего не ответил.

— Понятно, наши художники справятся, я тоже так думаю. Да, вот еще вопрос — критическая статья, которая должна сопровождать рассказ…

— Статья…

— Вы все еще хотите развернутую рецензию? А то я могу отменить визит доктора Суамареца.

— Нет, конечно, нет! Ни в коем случае! Это очень важно! Это та самая огранка, о которой я говорил вам. Мы не можем бросить им кость, ничего не объясняя. Мы сначала должны растолковать, что это не просто кость, а святые мощи, чтобы они не сгрызли ее, а преклонялись перед ней.

— Именно! Как тонко подмечено! Значит, у нас все практически готово. Поздравляю вас, сеньор Корреа, вы снова сделали это! К вечеру все материалы будут лежать на вашем столе. Вам останется лишь внести редакторскую правку. Это будет потрясающий номер!

— Только не сегодня. Я еду домой. Наверное, съел лишнего вчера в «гриле». «Гриль» уже не тот, что раньше, скажу я вам.

Сеньор Корреа снял пиджак с вешалки и, шатаясь, зашагал к лифту. В последний момент он передумал и пошел вниз пешком, по лестнице. Лестница показалась ему надежнее.

К двум часам дня телефон на столе сеньориты Канталуппи разрывался от звонков нетерпеливых рекламодателей, жаждущих знать, правда ли, что в следующем номере появится рассказ сеньора Л.Э. Вальдеса. Сеньорита Канталуппи стыдливо отсылала всех к главному редактору, который, к сожалению, был на совещании. В 2.40 позвонил отдел рекламы, чтобы сообщить, что все места проданы, и в этот момент Марта Алисия точно поняла, что скоро, очень скоро, она сама возглавит журнал «Салон».

Судьба дала ей шанс шесть месяцев спустя, когда сеньор Хуан Игнасио Корреа скоропостижно скончался, сидя на кресле в задней комнате дамской парикмахерской со спущенными до колен штанами. Малышка-любовница в ужасе скорчилась между его ног, а за спиной сеньора Корреа, прижимая к его затылку револьвер, стояла его законная жена. После недолгого траура, владелец журнала решил отдать должность главного редактора своему племяннику.

По дороге с заброшенного кладбища Катерина задумчиво сказала:

— Скоро придет лето.

— Сейчас лето, — сообщил ей сеньор Вальдес.

— Я имею в виду настоящее лето, когда у студентов начнутся каникулы.

— И что будет?

— Я поеду домой.

Он с удивлением повернул к ней голову.

— Домой? ТЫ хочешь сказать, что поедешь к себе на ферму?

— Да. Поеду к себе на ферму.

— Домой в горы?

— Да, Чиано, домой в горы. На ферму.

На заднем сиденье перекатывалась пустая бутылка из-под рома. Приторно-сладкие карамельные пары смешивались с выхлопными газами пролетающих мимо машин и таяли в воздухе, исчезали, как дождь исчезает на поверхности моря.

— Да. Домой на ферму.

— А тебе обязательно надо ехать?

— Они ждут меня. Мой брат. Ему нужна помощь.

— И твоя мать?

— Она тоже. Она скучает по мне, и я скучаю.

— Но тебе ведь необязательно ехать туда, Катерина!

— Нет, Чиано, мне непременно надо съездить домой.

— Нет!

— Чиано, послушай. Мне. Надо. Ехать. Надо, понимаешь? Мне надо съездить домой.

Сеньор Вальдес молчал. Когда он нашел в себе достаточно смелости, чтобы открыть рот, шоссе уже привело их к тоннелю, выходящему на Кристобаль-аллею, к потоку гудящих, ревущих машин, где разговоры были бы невозможны.

Яркие квадратные лампы тоннеля светили с крыши. Сеньор Вальдес бросал на Катерину короткие, косые взгляды, наблюдая, как тени и свет, чередуясь, пробегают по капоту машины, оставляя отблеск на ветровом стекле, освещают ее лицо и затем опять исчезают в темноте. Катерина сидела, отвернувшись от него, а потом они выскочили из тоннеля на свет, солнечные лучи залили ее золотым светом, и на секунду она исчезла в их сиянии.

— Послушай, — нерешительно начал он.

— Чиано, ты можешь хотя бы иногда смотреть на дорогу?

— Я должен тебе что-то сказать.

— Мне надо съездить домой, понимаешь? — Она наклонилась в его сторону и провела кончиками пальцев по его рукам, сжимающим руль. — Я вернусь. Я обязательно вернусь, — сказала она. Так говорят собаке, привязанной к фонарю около магазина, или ребенку, которого впервые отвели в детский сад.

И, как ребенок, он сказал:

— Я знаю, что ты вернешься. Меня не это беспокоит. Я просто не хочу, чтобы ты уезжала, Катерина. Я не хочу, чтобы ты провела лето вдали от меня. Понимаешь?

Она быстро взглянула на него, пораженная особой ноткой в его голосе. Всего несколько часов назад он сказал: «Ты мне нравишься», а теперь уже готов был признать, что не может жить без нее.

Он начал осторожно:

— Катерина, наверное, тебе это покажется странным, — но тут же чертыхнулся, крутанул руль, направив автомобиль в сторону обочины, затормозил, ударившись колесом о край тротуара, а потом повернулся к Катерине всем телом: — Прошу тебя, не уезжай. Останься! Хочешь, поживи у меня. Если тебе нужны деньги, я дам сколько надо. У меня куча денег.

— Я не возьму твои деньги.

— Возьми, мне не жалко. У меня их больше чем достаточно.

— Ради бога, Чиано, что ты говоришь! Ты что, правда, считаешь, мне нужны твои деньги? И как ты собираешься мне платить — за день, проведенный с тобой? Или за час? Ты что, не понимаешь, что девушка не может брать у мужчины деньги? Во что это ее превратит?