Эндрю Николл – Любовь и смерть Катерины (страница 52)

Когда шампанское было выпито, они вместе приняли душ, и сеньор Вальдес смыл с себя пыль старых могил и, нежно намылив Катерину, смыл с ее кожи запах своего пота.

Затем они оделись и отправились за покупками. Мария когда-то упоминала новый магазин на Кристобаль-аллее, и сеньор Вальдес решил отвести туда Катерину. Как выяснилось, напрасно.

Помещение магазина больше походило на дворцовый зал или на приемную восточного посла, нежели на магазин. Кондиционированный воздух благоухал лилиями; две женщины, чем-то напомнившие сеньору Вальдесу Марию — такие же грациозные и ухоженные, — стояли около стены и оживленно перешептывались. Одна из них потянула с вешалки ядовито-желтое платье, рассматривая его на свету, и фыркнула.

Катерина смешалась — ей было ужасно неловко, даже стыдно находиться в таком месте, и ее неловкость передалась сеньору Вальдесу. Она стояла посреди зала, нелепая в своей детской обуви (ну почему она всегда надевает дурацкие тапочки, ведь в тот первый день, когда он увидел ее в «Фениксе», на ней были туфли на каблуке?) и безобразной бесформенной куртке. Ну да, куртка была коричневой, но как разительно этот цвет отличался от нежных оттенков, столь любимых Марией: вместо медово-золотистых, бежевых или густых, как патока, тонов, вульгарный цвет гнили, компоста, плесени. В ней Катерина выглядела как варвар посреди греческого амфитеатра. Сеньор Вальдес положил ей руки на плечи и незаметно стянул оскорбляющее его вкус уродство.

Девушка не сопротивлялась. Она была настолько подавлена величием окружающей обстановки, что безропотно подчинилась, как заворожено глядящий на занимающееся пламя еретик, которого палачи раздевают перед казнью.

— Давай уйдем отсюда, — шепнула она.

— Что за глупости! Мы же только что пришли! — Он опять не слушал. — Просто ты еще не привыкла к подобным местам, вот и все.

По роскошному ковру к ним неслышно приближалась продавщица, бескровная, будто вампир, с лишенным выражения лицом под толстым слоем косметики, тонкая, прямая, как бы состоящая из одних углов, и смотрела она только на сеньора Вальдеса. Катерина сказала с нарастающей паникой:

— Да, я еще не совсем… Давай уйдем, Чиано!

Женщина сказала:

— Чем я могу вам помочь, сеньор?

Даже сеньора Вальдеса, привыкшего оглядывать живой товар на террасе дома мадам Оттавио, потягивая ледяной джин и перечисляя свои требования, покоробил этот тон.

Он спросил:

— А почему вы обращаетесь ко мне?

Продавщица ничего не ответила. Катерина заметила, что тонкие, нарисованные брови женщины дрогнули, так стрелка сейсмографа дрожит в Париже, когда в садах японского императора с дерева падает гранат.

— Да, почему вы обращаетесь ко мне? — повторил он громче. — Почему вы не спрашиваете даму?

Катерина схватила его за рукав:

— Чиано, давай пойдем в другой магазин.

Но он не слушал.

— Объясните мне, что происходит? Почему вы не желаете разговаривать с этой молодой дамой?

— Чиано, идем!

— Это ведь женский магазин, верно? Я что, выгляжу как женщина?

Катерина отобрала у него свою куртку.

— Сеньор?

— Я что, похож на человека, который наряжается в платья? Выгляжу как извращенец? Или вы перепутали меня с женщиной?

— Чиано, я ухожу.

Его ярость внезапно прошла, уступив место смущению и разочарованию. Он гневно уставился на женщину, не обращая внимания на то, что дверь за его спиной щелкнула.

— Беса ми куло, путо[13], — с этими словами сеньор Вальдес вылетел из магазина и огляделся по сторонам. Катерина сидела на скамейке на другой стороне улицы.

Когда он сел рядом, она тихонько сказала:

— Такие магазины не для меня.

— Мне стало ужасно стыдно.

— Правда? Ты стыдился меня?

— Не тебя, а себя. С чего это я так разорался? Да еще на такую… Вообще — на женщину.

— Тебе стыдно, что ты повел себя некорректно по отношению к человеку, стоящему ниже тебя на социальной лестнице?

— Ага, типа того.

— Видимо, в этом все дело. В ней ты увидел отражение отношения всех твоих знакомых; ведь они поведут себя точно так же! Поэтому ты и взбесился. Она одной фразой показала нам обоим, что я не смогу быть твоей женой.

— Нет, ты станешь моей женой. — Он резко вдохнул, потом с шумом выпустил воздух. — Прошу тебя, стань моей женой.

— Ведь ты — великий сеньор Л. Э. Вальдес. А я — девушка в рваных джинсах. Как я могу быть твоей женой?

— Можешь. Потому что мы любим друг друга. — В тот момент он сам верил в это.

— Да, мы любим друг друга, — Катерина тоже верила в это. — Но неужели ты думаешь, что твои богатенькие друзья и знакомые не узнают о том, что я родилась в горной деревне? Не увидят, что я ношу старые джинсы? Все эти профессора, журналисты, профессиональные модели и литературные редакторы? И что, им будет все равно, что я никогда не была в опере и что я не так умна, как они? О, я знаю, что умна, но не так, как они — я кусаю персик, а не режу на фарфоровой тарелочке специальным ножом. А твоя мать? Она тоже этого не заметит?

— Моей матери наплевать на персики. Она полюбит тебя хотя бы потому, что я тебя люблю.

— Думаешь, что сможешь приказать ей любить меня?

— Да. А остальное не имеет значения. Мне давно приелись и светскость, и цинизм. Какое счастье, что в тебе этого нет! Конечно, поначалу тебе придется несладко. И мне тоже… Я ведь мужчина средних лет, которому посчастливилось подцепить юную красотку. Все умрут от зависти, это точно.

— Все умрут от смеха.

— Пусть смеются, какое нам дело?

— А если они будут смеяться надо мной? Вспомни, что с тобой было десять минут назад. Та женщина меня просто не заметила, а ты чуть не прибил ее.

— Никто не посмеет смеяться над тобой.

— Бедный Чиано, они все равно будут.

— Да, — внезапно признал он. — Будут. Ты сможешь выдержать?

В магазине угловатая женщина отпустила жалюзи, уголок которых приподнимала, чтобы посмотреть на улицу, и пошла в глубь зала, покачивая худыми бедрами, как каравелла, скользящая по морской глади, аккуратно ставя один острый носок перед другим, вдавливая в мягкий ковер тонкие каблуки, отмечая дорожкой точек свой путь. Так ягуар неслышно крадется по мху вдоль берега реки, выслеживая добычу, и теряется в тени лиан, а мох выпрямляется за ним, не оставляя следов зверя.

Вздохнув, Катерина подняла на него глаза.

— Да, — сказала она. — Ради тебя я выдержу все.

Сеньор Вальдес никогда не приходил к матери, заранее не договорившись. Он мог без стука зайти в кабинет к декану, запросто встречался за кофе или за рюмкой бренди с главным редактором журнала «Нация» и, если бы захотел, мог прийти на аудиенцию к самому сеньору Полковнику-Президенту, стоило только позвонить. Однако сеньора София Антония де ла Сантисима Тринидад и Торре Бланко Вальдес по семейному статусу стояла немного выше Президента и чуть ниже Папы Римского.

Они встречались так часто, как требовали приличия и сыновний долг, и эти встречи были спланированы и так же формальны, как танго, но без тонкой интриги кабесео. Они не обменивались многообещающими взглядами, не играли бровями, в их встречах не было ничего неожиданного: ни боязни быть отверженным, ни надежды на взаимность. Сеньора Вальдес всегда настаивала на записке или по крайней мере телефонном звонке — так она защищала право на личную жизнь. И хотя она никогда не отказала бы сыну во встрече, он должен был помнить, что его мать пользуется неизменной популярностью в обществе и часто бывает занята.

С их последней встречи прошло много дней, и расстались они весьма холодно. Со временем чувство неловкости у сеньора Вальдеса усугубилось, так что к матери он не спешил. К тому же сеньор Вальдес не колебался в предпочтениях, если приходилось выбирать между послеобеденным отдыхом с прелестной девушкой и визитом к надутой матери. Да и что мать могла ему сказать? Недовольно звякая ложечкой о стенку чашки из китайского фарфора, поведать очередную caгy об удачной женитьбе какого-нибудь кузена, завершившейся рождением младенца? Нет, спасибо.

И все же он, без согласования, стоял в ее просторном вестибюле в десять часов утра и в третий раз нажимал серебристую кнопку звонка — идентичную целому ряду одинаковых серебристых кнопок. Только под этой кнопкой черными буквами было выгравировано Вальдес.

Звонок немузыкально трещал.

Она спросила:

— Кто там? — Голос, искаженный переговорным устройством, был в целом узнаваем.

— Доброе утро, мама. Это Чиано. — И так ясно, что, кроме него, в целом мире никто не назвал бы ее мамой!

Последовало молчание, которое длилось сталь долго, что он уже собирался переспросить: «Мама?»

Но тут она сказала:

— Доброе утро, милый. Какой приятный сюрприз.

— Можно подняться?

Последовала еще одна наэлектризованная пауза.