Эндрю Нагорски – Гитлерленд. Третий Рейх глазами обычных туристов (страница 70)

Поскольку Ловелл знал, какие подразделения находятся на Западном фронте, то он делал вывод, что если солдаты из них начинают появляться в Берлине, то соответствующие подразделения направляются на восток. Харш перебрался из отеля «Адлон» в дом, известный как «Cercle Français», который заняло американское посольство и где жили Ловелл и еще несколько его сотрудников. Однажды декабрьским вечером полковник пригласил Харша на ужин, где собирались военные атташе восточных и юго-восточных соседей Германии. После французского ужина с диковинным салатом с цикорием Ловелл пригласил гостей пройти в библиотеку, где выложил карту Восточной Европы. Далее он высказал свои предположения относительно того, где сейчас находятся немецкие войска и насколько они готовы к бою, а затем предложил гостям сделать то же самое. Далее он добавил, что войска могут оттуда направиться на восток или на юг, но вероятнее всего – пойдут они на восток, на Советский Союз.

Атташе из Венгрии, Румынии, Югославии, Болгарии и Греции вносили некоторые свои мелкие поправки, но в целом они были согласны с оценками Ловелла. Они также согласились, что все выглядит так, словно немецкие войска уже готовы двигаться на восток. Тогда к карте подошел советский атташе и признал, что его сведения о том, где находятся войска, примерно такие же. Но он полагал, что немецкая военная машина все-таки собирается развернуться на юг. И добавил, что если все-таки Гитлер выступит против его страны, то «это не будет воскресной прогулкой».

На деле же отказ от вторжения в Британию подтолкнул нацистского лидера к шагу в сторону его второй давней мечты: быстрой победы над Советским Союзом. Это должно было еще сильнее способствовать изоляции Британии и в конце концов подвести её к признанию того, что победа Германии неизбежна. Шульц из Chicago Tribune вспоминала беседу с Карлом Боймером из Министерства пропаганды, случившуюся примерно в то время. Боймер не упоминал о возможности вторжения в Россию, но намекнул, что немцы могут попытаться захватить её изнутри.

– Просто представьте, что мы сможем сделать с ресурсами России, – говорил он. – Она их тратит так же безрассудно, как Америка – свои.

По словам Шульц, она после этого уточнила, не собирается ли Германия распорядиться и американскими ресурсами. Боймер ответил:

– О да, конечно.

Боймер, конечно, красовался. В реальности Гитлер еще не отказался от идеи удержать США от вступления в войну, даже несмотря на то, что Рузвельт все больше поддерживал Британию. 7 декабря 1940 г. президент объявил, что «лучшей защитой для США в данный момент будет успех Великобритании». В радиопередаче Fireside Сhat («Разговоры у камина») 29 декабря он обвинил нацистов в попытках «подчинить себе весь мир» и произнес свое знаменитое высказывание, что его страна станет «великим арсеналом демократии». Все это было подготовкой к акту о ленд-лизе, подписанному в результате 11 марта 1941 г., по которому в Британию пошли огромные поставки вооружений и других материальных средств. Но Гитлер все еще цеплялся за мысль, что запланированное им вторжение в СССР убедит американцев, что им надо оставить Европу, в том числе и своих британских друзей, могущественной Германии.

22 июня 1941 г. армии Гитлера начали операцию «Барбаросса», атаковав сталинский Советский Союз. Советский диктатор отказывался верить всем предупреждениям – не только от своих шпионов, но и от Британии и США. В результате немецкие силы поначалу одерживали легкие победы в столкновениях с не готовыми к этому войсками Красной армии, заходя все глубже на территорию СССР, и все выглядело так, словно расчеты Гитлера опять оправдались. 4 августа 1941 г. в очередном выпуске журнала Life самый авторитетный военный обозреватель Америки Хэнсон Болдуин писал, что исход войны решится на Восточном фронте. В случае успеха немецкая военная кампания закончится полным «завоеванием Европы», объявлял он, включая в этот приговор и Британию. Он обсуждал вероятность, что армии Гитлера можно победить или хотя бы обессилить долгими, дорогостоящими военными действиями. «Но ориентируясь на весь прошлый опыт – на наши ограниченные знания о Красной армии, на события первого месяца боевых действий, – мир имеет основания ожидать быстрой и решительной победы Германии над Россией».

Для американцев, живших и работавших в Германии, такие оптимистичные прогнозы выглядели все более и более сомнительно. Чем дальше уходила армия, тем больше они видели трудностей в тылу. В Гитлерленде менялась жизнь – и для американцев, и тем более для немцев. Менялась же она не к лучшему.

Во время Битвы за Британию в августе и сентябре 1940 г. английские бомбардировщики редко добирались до Берлина, но их первые рейды сильно пошатнули уверенность в будущем жителей немецкой столицы, которых до того уверяли, что Берлин неуязвим. 10 сентября Берлин пережил то, что Ширер назвал «самой жестокой бомбардировкой из случившихся»: зажигательные бомбы попали в здание Министерства военного снабжения, совсем рядом с отелем «Адлон» и посольством США. Хотя пожары потушили раньше, чем они успели причинить серьезный вред, загореться успело во многих местах – даже во дворе «Адлона» и в саду посольства. В тот вечер Ширер, закончив радиоэфир, поспешил в темноте к «Адлону», но его машина врезалась в какой-то мусор, пробуксовала и остановилась футах в двадцати от свежей воронки от бомбы. «Я прошлой ночью чуть не погиб», – написал он в дневнике на следующий день.

Ширер также записал, что Дональд Хит возле посольства попал в еще более опасную ситуацию. Осколок той самой бомбы, что сделал воронку на дороге, влетел в кабинет Хита через двойное окно в 200 ярдах от места падения, пролетел прямо над письменным столом и воткнулся в стену напротив. Хит должен был дежурить в ту ночь, но Кирк, поверенный в делах, отпустил его.

Заголовки немецкой прессы грозили отмщением за бомбардировки, для которых, по их описаниям, намеренно выбирали в качестве целей детей, больницы и другие гражданские объекты. Лондон жил в реальном ужасе перед налетами, но берлинцев можно понять – они действительно верили, что их страна страдает не меньше. «Ночное преступление британцев против 21 немецкого ребенка! Их кровь требует мщения», – писала одна из газет. Другая предупреждала: «Тайные убийства – не военные действия, герр Уинстон Черчилль! Британский остров убийц столкнется с последствиями своих злодейских бомбардировок».

После Битвы за Британию американцы в Берлине чувствовали себя неестественно оторванными от событий реальной войны. «Если не считать речей нацистских ораторов… а также сообщений об отчаянной дипломатической активности и слухов о перемещениях войск, то в начале 1941 г. мы в Берлине и не знали бы, что идет война», – писал Флэннери. В тот период американцы еще довольно редко встречали на берлинских улицах раненых солдат. «Но после начала боевых действий в СССР я начал видеть их в каждом квартале на крупных улицах – молодые люди с руками на перевязи, без руки, идущие на костылях или с тростью, или без одной ноги», – добавлял Флэннери.

Как-то раз этот журналист CBS подошел к газетному киоску и услышал, что газетчик спрашивает какую-то женщину, в порядке ли она.

– Нет, я только что получила плохие новости. Мне надо позвонить мужу на работу. Понимаете, у нас один сын погиб в Польше, а другой – во Франции. А теперь мне сообщили, что Иоганн тоже погиб, наш последний сын. Его убили в России.

Хотя в начале войны Германия одерживала в СССР победы, по газетам было прекрасно видно, что цена их высока. Флэннери прикидывал, что примерно половина немецких семей кого-нибудь потеряла, – и он видел, что люди все больше впадают в депрессию. Британские авианалеты становились чаще, и это тоже способствовало падению боевого духа. Флэннери, на которого после отъезда Ширера в ноябре 1940 г. свалилась вся работа в Берлине, однажды, выходя от зубного врача, услышал жалобы лифтерши на беды войны.

– Mein Gott, mein Gott, – сказал ему она. – Warum? Почему? Все это устроила небольшая горстка людей.

Сам Флэннери неоднократно оказывался на расстоянии квартала от падающих бомб. В ту ночь, когда полковник Ловелл смотрел на бомбежку с крыши здания посольства возле зоопарка, бомбы упали так близко, что атташе распластался на крыше. «Я думал, мне конец», – рассказывал он потом.

Сигрид Шульц видела и менее очевидные стороны войны, показывавшие её скрытую цену. Путешествуя на поезде из Берлина в Базель, она оказалась в одном купе с полковником люфтваффе, который много говорил о том, как война влияет на семейную жизнь.

– Я так люблю свою жену и детей, – говорил он. – Но когда мы, солдаты, возвращаемся домой, все наши домашние говорят лишь о том, сколько картошки они получают и какие бутерброды ели другие люди в бомбоубежищах.

Намек был ясен: немецких бойцов раздражали мелкие, как им казалось, бытовые заботы домашних.

Но еще раньше Шульц общалась с женщиной, которая вроде бы не так волновалась из-за материальных проблем, как многие другие; она излучала уверенность в себе.

– Я тоже работаю на войну. Я – пластический хирург, – говорила она. – Когда-то неплохо зарабатывала. Сейчас я много оперирую, улучшаю груди.