Эндрю Лейн – Медленное угасание (страница 19)

Следовало ли ему сделать ей предложение? Хотела ли она детей? Они никогда раньше не разговаривали ни о чём подобном. Беседы об их будущем обычно ограничивались тем, в какой район Кардиффа они хотели бы переехать и не будут ли сосновые полы и синельные[34] чехлы для мебели слишком безвкусными.

Он чувствовал себя потерянным. Он чувствовал себя так, словно плавал в глубоких эмоциональных водах, не отмеченных ни на одной карте, вместе с какими-то странными рыбами.

Но с другой стороны, осознал он, глядя на свой живот в зеркале, он определённо выглядел более худым.

Он недоверчиво ощупал живот руками. Конечно, та таблетка не могла уже начать работать? Куда делся жир? Он не просто испарился, и Рис не ходил в туалет с тех пор, как принял таблетку. Но мышцы определённо обозначились чётче, и валики, выпиравшие по обе стороны от его ремня, когда он одевался – то, что Гвен называла «любовными рукоятками» — больше не были такими явными.

Господи, эти таблетки действительно стоили тех денег, которые он за них заплатил.

И вместе с этой мыслью пришла другая – он был голоден. Он был невероятно голоден. Несмотря на все его мысленные обещания ограничить потребление углеводов, питаться пять раз в день овощами и фруктами и выпивать литр воды между восходом и закатом солнца, он был голоден.

Ноги Риса сами вынесли его из ванной через прихожую в гостиную, прежде, чем он осознал, что происходит. Остатки вчерашнего ужина всё ещё были здесь, уборка была отложена сначала из-за необузданного секса, а потом – из-за их ужасной ссоры. Курица была сухой; спаржа – жёсткой; пармская ветчина потемнела и затвердела. Несмотря на это, Рис сгрёб всё это и сунул себе в рот, наслаждаясь вкусом апельсиново-лаймового маринада. Его челюсти работали как безумные, пережёвывая еду, чтобы он мог её проглотить. Теперь все мысли о его животе были забыты, размыты и перекрыты потребностью утолить его зверский голод.

Он доел свою порцию и взялся за порцию Гвен. Поднося тарелку к губам, он вилкой сгребал с неё пищу к себе в рот. Ароматы смешивались: спаржа, солёная ветчина и цитрусовый привкус курицы. Это было великолепно. Это было божественно.

И этого было мало.

Гвен упоминала о десерте, и Рис отправился на кухню искать его. Он нашёл его в холодильнике: два керамических горшочка со сладким сливочно-ванильным кремом, только и ждавших, чтобы их посыпали сахаром и отправили под гриль карамелизовываться. К чёрту сахар: он схватил с сушилки ложку и стал торопливо поедать сладкую сливочную массу. Покончив с первым горшочком, он взялся за второй. Через несколько мгновений они оба были пусты.

Рис стоял на кухне, совершенно голый, по его груди текли соки от цыплёнка и спаржи, вокруг рта были следы крем-брюле, и он не думал о том, как выглядит, не думал о своей диете, он не думал даже о Гвен.

Он думал об остатках еды в холодильнике.

Гвен закрыла глаза и вздохнула. Голос Джека не был сердитым, и это почему-то оказалось ещё хуже. В какой-то степени это означало, что он ожидал от неё этого.

— Я одолжила его, чтобы получить кое-какую информацию от своего знакомого из полиции, — сказала она. — Он не прикасался к прибору и ничего с ним не делал. В его понимании это было что-то вроде украшения, зато взамен я смогла получить видеозапись.

— Находчиво. Рискованно, но находчиво. Что ещё?

— А потом… потом я забрала устройство к себе домой. Я подумала, что, если Тош права и это усилитель эмоций, то я смогу его испытать. Я смогу узнать, сможет ли он сделать меня и Риса более… близкими. Более счастливыми. — Рассказывая Джеку об этом, она чувствовала себя предательницей. И она предавала не его и Торчвуд; она предавала себя и Риса.

— Полагаю, это не сработало.

Она немного помолчала, слушая отдалённое бульканье труб, благодаря которым работал аквариум, и глядя в слепые, безразличные глаза глубоководной рыбы.

— Это не сработало. Только всё испортило. Теперь я понимаю, почему в ночном клубе случилась драка. Я понимаю, почему умерли те мальчики. Это было что-то обыденное, возникшее из ниоткуда.

— Но мы уже знали это, — мягко сказал Джек. — Тош это обнаружила.

— Да, — ответила Гвен. — Но есть разница между знанием и пониманием.

— Где мудрость, которую мы потеряли в знанье? — процитировал Джек. — Где знанье, которое мы потеряли в информации?

— Т. С. Элиот[35]?

— Чёрт. Я думал, это А. А. Милн[36].

Гвен засмеялась. Это был типичный для Джека комментарий.

— И что: «Когда мы были очень неопределёнными» или «Теперь мы философские»? — спросила она.

— Ты когда-нибудь читала о тех племенах Южной Америки или островов Тихого океана, в 1950-е годы, как раз в то время, когда начались путешествия по воздуху на дальние расстояния? После того, как долгие годы ничего особенного не случалось, они вдруг начали видеть кое-что в небе – больших белых птиц, которые летали выше, чем что-либо ещё, и летали по более прямым линиям, чем любой природный объект. Иногда племена просто не могли справиться с этой явной демонстрацией чего-то неестественного, и они просто распадались. Иногда они превращали самолёты в свою религию, поклоняясь им. Но они в любом случае не оставались прежними. Никогда не оставались такими, как были. Даже если их доктора-колдуны, или шаманы, или местные мудрецы говорили им не обращать внимания на больших белых птиц и зазывали их в свои хижины всякий раз, когда сверху пролетали эти птицы, мудрецы знали всё. И это знание их изменило. Время от времени нас всех искушают, — продолжал он. — Это то, что делает Разлом: он дарит нам бесконечный конвейер разных благ и милых игрушек, к которым мы просто не готовы. Мы должны быть сильными и отодвигать их в сторону.

— Я уже знала это, — сказала Гвен, в первую очередь обращаясь к самой себе.

— Но теперь ты это понимаешь, — ответил Джек. Он пошёл вперёд, в аквариум, и встал рядом с ней. В темноте она чувствовала его близость, его тепло, его крепость. — Эти рыбы живут так глубоко в океанских впадинах, что к ним добираются лишь небольшие лучики света. В их мире почти постоянно царит ночь. У них или вообще нет глаз, или их глаза могут усилить горстку фотонов так, чтобы получить чёткую картинку. Но здесь, в этом аквариуме, мы на них светим, чтобы увидеть их. Конечно, это слабый свет, но в нём больше радиации, чем они, возможно, получают за всю свою жизнь. И это сжигает их. Ослепляет их. Именно так мы можем их увидеть. Это как будто на Землю проникло что-то инопланетное, но оно не может видеть ни нас, ни наши здания, ни наши пейзажи без наводнения всего вокруг гамма-лучами. Забудь о том, что это может нас убить: без этого они ничего не увидят.

— Я понимаю аналогию, — сказала Гвен. — Но не вижу смысла.

— Смысл в том, что мы не можем наблюдать, не вмешиваясь. Мы освещаем темноту, и это всё изменяет. Маленькие вещи, большие вещи, вещи, которых мы можем даже не замечать. Но мы не можем оставаться в стороне от этого. Всё, что мы видим, мы меняем. Даже здесь, в Торчвуде. Мы думаем, что можем оставаться в стороне от инопланетных технологий и того, что они делают с людьми, но ведь мы тоже люди. Мы не можем расследовать, не будучи вовлечёнными в это. И нам это не нужно. Всё, что мы можем делать, – быть сильными.

Она понимала, чего он добивается, но не хотела доставлять ему удовольствие, согласившись с его точкой зрения, несмотря на то, что её всё ещё грызло чувство вины.

— Очень глубокая мысль, — сказала она.

— О, она не моя. Какой-то парень по имени Гейзенберг[37] сказал это первым.

— Гейзенберг? Он случайно пиво не варил?

Джек пожал плечами.

— В принципе, да, — сказал он. — Но это не точно. — Он огляделся по сторонам.

— Временами мне кажется, что я должен закрыть этот аквариум, но тогда куда девать рыб, червей и всё остальное? Не думаю, что у Кардиффского Аквариума достаточно ресурсов, чтобы о них заботиться. Это уже не аквариум; это дом престарелых для глубоководных существ. — Он вздохнул. — Пойдём отсюда – каждый раз, когда я прихожу сюда, у меня появляется чувство, что надо бы сделать крупный заказ в местном суши-баре. Давай скажем Оуэну, что васаби – это менее острая разновидность соуса из зелёных помидоров.

— Он больше никогда на это не поведётся.

— О, ещё как поведётся. Ты не знаешь Оуэна так хорошо, как я.

Джек жестом велел Гвен идти вперёд. Она обернулась, чтобы снова посмотреть на аквариум. Разные существа, которые плавали в резервуарах – безразличные, мучающиеся от боли – проигнорировали её уход так же, как и её появление.

— Думаю, эти существа могут научить нас ещё кое-чему, — сказала она.

— Чему? — поинтересовался Джек.

— Они живут под огромным давлением. Они нашли способ приспособиться к этому и выжить. Я не уверена, что мы этому уже научились.

Они пошли назад в Хаб, к жизни и свету.

За их спинами фиолетовый свет погас, оставляя за собой темноту.

— Я думала, ты заболел, — сказала Люси. — Мне сказали, что утром ты звонил и сообщил, что болен.

Рис попытался сделать вид, что ему очень плохо. Это было несложно: он поспал всего пару часов, и каждый раз, когда он поворачивал голову, ему казалось, что его мозги не успевают за ним на несколько секунд.

— Утром я чувствовал себя не очень хорошо, — слабым голосом ответил он.

— Похмелье? — она улыбнулась, чтобы это прозвучало не так грубо. Если бы Гвен сказала ему это, он бы автоматически ощетинился в ответ на такое предположение, вне зависимости от того, было ли оно правдивым. Что, подумалось ему, должно было кое-что сказать о состоянии их отношений.