Эндрю Клейвен – Когда приходит Рождество (страница 29)

Блэйк стоял перед Уинтером. Он был напряжен, на лице – страх и ярость. Он не думал, что найдет его здесь. Не думал, что Уинтер догадается об этом месте.

Они не успели ничего сказать друг другу, так как Блэйк перевел взгляд за плечо Уинтера. Тот знал, что позади него Дженнифер тоже вышла из башни.

Маленькая девочка тут же выскочила из машины.

– Дженнифер!

Уинтер обернулся и увидел, как женщина и ребенок бегут друг к другу. Дженнифер упала на колени прямо в снег, чтобы обнять малышку. На них падали снежинки, которые освещал свет от фар. Трэвис Блэйк подошел к ним, и втроем они долго обнимались.

Уинтер наблюдал. Глядя на них, он чувствовал себя потерянным. Удивительно, как сильно их воссоединение на него повлияло. Его это тронуло. И теперь он чувствовал себя печальным и ужасно одиноким. Он почти ощущал, что сам обнимает эту женщину и ребенка, что это его руки, а не Блэйка, что они любят его. Мужчина, женщина, ребенок. Если разобраться, это же элементарная вещь. И все остальное в мире просто проходит мимо них. Как и Уинтер.

Именно в таком состоянии – в эмоциональном одиночестве, отчужденности и отрешенности от таких элементарных вещей – Уинтер и принял решение. В этот момент он понял, что не хочет ничему верить, кроме той правды, которая свершилась здесь. Никакому мнению, философии, интересам или традициям. Только тому, что происходит у него на глазах: мужчина, женщина, ребенок и правда. Наконец все стало понятно. И теперь он знал, что собирается делать дальше.

От размышлений его отвлек звук открывающихся дверей машины. Он взглянул на внедорожник и увидел, как оттуда вылезают двое мужчин. Они обошли машину и встали рядом. Между ними было меньше метра, оба были без шапок, как будто им все равно, что идет снег. Один из них – высокий, плотный, массивный белый мужчина с лохматой рыжей бородой. Второй также высокий, плотный и массивный, но черный мужчина с лохматой черной бородой. Уинтер не сомневался, что это были первоклассные военные машины для убийств. И они смотрели на него так – тут, вероятно, подошло бы слово “озлобленно”.

Трэвис Блэйк отошел от своей маленькой компании и направился к Уинтеру. Дженнифер все еще обнимала Лилу, гладила ее по волосам и что-то успокаивающе бормотала.

Блэйк подошел ближе. Уинтер встретил его взгляд. Уголок губ Блэйка дернулся вверх. Он кивнул в сторону двух мужчин.

– Не сомневаюсь, что они могли сделать за вас всю работу, – сказал Уинтер.

– Могли, – сказал Блэйк. Его слова ненадолго повисли в воздухе. Затем он добавил: – Но вы правы, Уинтер. Я не убийца.

– Я знаю.

Блэйк немного замешкался. Уинтер видел, как на его лице отражается внутренняя борьба. Затем он сказал:

– Дайте нам час форы, Уинтер. Это все, что мне нужно. – Уинтер заметил, что даже эта просьба нанесла удар по его гордости. Но он просил об этом ради женщины и ребенка. – Я сделал то, что мне пришлось сделать. Знаю, согласно закону, это убийство…

– А я не закон, Трэвис, – прервал его Уинтер. – Закону бы пришлось вас осудить. А я не буду. Вы расправились с шантажистом, который изнасиловал вашу девушку. Я бы поступил с ним так же. Я бы убил его, а потом воскресил, чтобы снова убить. Я не собираюсь вас сдавать. Ни сейчас. Ни потом. Я никогда никому не расскажу об этом. Эта история закончится на мне.

Уинтер подставил лицо падающему снегу.

– В любом случае, – продолжал он, – сейчас Рождество. Убирайтесь отсюда. Я не буду вас останавливать. Счастливого пути!

Уинтер услышал, как разрыдалась Дженнифер Дин. Она подбежала к нему. Обвила его руками, прижимаясь к его лицу своим. Уинтер чувствовал ее слезы на своей щеке. Ему бы хотелось, чтобы она осталась стоять так подольше. Может, на всю жизнь.

– Да хранит вас Господь! – прошептала она.

Уинтер улыбнулся. Он не был уверен, что Господь может быть благосклонен к нему, но понимал, что, если Господь вообще есть, возможно, он с особым вниманием отнесется к молитвам Дженнифер Дин.

Когда она его отпустила, Блэйк протянул ему руку. Уинтер пожал ее.

– Позаботьтесь о них, Блэйк, – сказал он.

– Можете в этом не сомневаться, – сказал Трэвис.

Они больше не жали друг другу руки, но Уинтер медлил. Он даже не знал почему. В своем воображении он все еще чувствовал лицо Дженнифер, прижатое к его. Может, поэтому? Может, он не хотел, чтобы это ощущение исчезло? Уинтер улыбнулся Лиле, которая подняла на него округлившиеся глаза, при этом не отпуская ногу Дженнифер.

Затем он спросил Блэйка:

– Знаете, куда поедете?

Блэйк медленно кивнул.

– В другую страну, – ответил он. – Будем жить за границей.

Литератор Уинтер мягко выдохнул. Воздух на холоде превратился в пар.

– Что ж. Надеюсь, вы найдете то, что так ищете.

Сказав это, Уинтер приложил один палец к кепке, чтобы отсалютовать двум громилам, которые все ждали возможности расщепить его на атомы. Он обошел их, стараясь держаться как можно дальше, и обогнул “форд”, чтобы пройти к своему джипу. Он был рад наконец сесть за руль, спрятаться от холода.

Уинтер еще раз взглянул на них, когда отъехал и развернулся. Свет фар осветил три фигуры: ребенок цепляется за женщину, мужчина обнимает ее одной рукой за плечи, и на них – мужчину, женщину и ребенка – мягко падает снег, точно на фигурки в снежном шаре. В последний раз он представил себе, как она прижимается к нему щекой, и снова на него нахлынуло чувство одиночества – и не в последний раз.

Затем Уинтер развернулся и направился вниз по склону.

Эпилог

Я поехал к Шарлотте в канун Рождества. Поехал туда, где она жила все это время. Сперва я позвонил Мие, чтобы узнать адрес. Грустный у нас получился разговор. Мия уже старая. Говорит бессвязно, предается воспоминаниям. Ее сестра прикована к постели. Альберт умер. Думаю, он спился до смерти.

А Шарлотта – она говорит, что Шарлотта ей так и не звонит. Последний свой адрес она дала ей шесть лет назад. Все та же Индиана. Все тот же городок – точнее, студенческий городок. Она сказала, что злобный тролль Эдди уже не с ней, но вообще она не совсем в этом уверена.

И вот я поехал туда. Как я и сказал, был канун Рождества. В городе все равно никого нет. И мне больше некуда пойти.

Я приехал где-то в пять вечера. Денек был мрачный, сумерки уже сильно сгущались. На заснеженные улицы падал легкий снег. Я приехал по адресу. Милый район. И домик славный – такой аккуратный кирпичный домишко с большой лужайкой и множеством деревьев вокруг. Через несколько домов отсюда детишки лепят снеговика. Такой мирный семейный район.

Я припарковался на улице и какое-то время просто смотрел на дом. Из-за того, что снаружи было темно, а внутри горел свет – еще и шторы не задернуты, – я мог заглянуть внутрь через панорамное окно. В гостиной стояла полутораметровая ель, вокруг висели гирлянды и украшения. В камине горел огонь. На каминной полке лежали зеленые ветви. С нее свисали рождественские чулки. Мерцали свечи. Потом я посмотрел в боковое окно справа: там, в обеденной, стоял длинный стол. Накрыт на восемь человек. Готов к семейному ужину.

Чуть позже я увидел женщину. Думаю, она вышла из кухни. На ней была белая блузка с рюшами и зеленая юбка, поверх которой она повязала рождественский красно-белый фартук. Она несла поднос. Это точно хозяйка дома. Такая милая, как на картинке в рекламе, как жена в каком-нибудь старом шоу по телевизору. Она принесла поднос в гостиную и поставила его там. Это была не Шарлотта.

В комнату вошел молодой мужчина ее возраста. Муж, видимо. В рождественском свитере. С густой черной бородой. Он что-то ей сказал, она засмеялась, а затем он ее поцеловал. Кажется, они счастливая пара. Счастливая пара в ожидании семейного рождественского ужина. Прямо картинка в рекламе.

Но Шарлотты там не было. Не знаю, бывала ли она здесь когда-либо. Не знаю, правильный ли это был адрес. Я думал постучать в дверь и спросить, знают ли они, куда она могла переехать, но мне показалось, что я помешаю. Все-таки Рождество, скоро приедет семья и все такое.

Не знаю, что такого в этих вечерних домах с их светящимися во тьме окнами, но из-за них мне почему-то становится грустно. Я словно один, потерян в этом внешнем мире, в то время как остальные сидят там вместе – в безопасности и тепле. Я посидел, посмотрел еще немного, а затем уехал.

По пути обратно – а путь был длинный – я все слушал старые рождественские песни, похожие на те, что мы слушали у Мии дома, когда я был маленьким. Домой я приехал где-то в девять часов или около того. Когда я подъехал к гаражу и стал ждать, пока ворота откроются, я увидел мужчину – он выходил из главного входа. Я его узнал. Большой, высокий, сильный мужчина с лохматой рыжей бородой. Первоклассный солдат. Я это понял, лишь раз на него взглянув. Да и, опять же, я уже его видел.

Мне стало интересно, что он тут делает. Я проследил за ним, когда он переходил улицу, когда подошел к своему “форду эксплорер”, сел внутрь и уехал. Затем ворота с грохотом открылись, и я заехал внутрь.

На свой этаж я поднялся на лифте. Зайдя в квартиру, я тут же понял, зачем этот мужчина сюда приезжал. Я увидел то, что он для меня оставил. Прямо на пороге лежал конверт – такой ярко-красный конверт для поздравительных открыток. Видимо, мужчина просунул его под дверь. Я открыл конверт, а там рождественская открытка. Ничего особенного. Обычная открытка с рождественской сценкой. Три царя, пастухи, животные – и все они собрались вокруг семьи посередине: мужчины, женщины и ребенка. На открытке было написано: “Ликуйте во веки веков!”