Энди Уир – Проект «Радуйся, Мария» (страница 11)

Как я оказался в другой солнечной системе?! Это даже не имеет смысла! Кстати, что это за звезда?! О Боже, я так скоро умру!

Какое-то время я задыхаюсь.

Я помню, что говорю своим ученикам: Если вы расстроены, сделайте глубокий вдох, выдохните и сосчитайте до десяти. Это резко сократило количество истерик в моем классе.

Я делаю глубокий вдох. — Раз… два… тр — это не работает! Я сейчас умру!

Я обхватываю голову руками. — О Боже. Где я, черт возьми, нахожусь?

Я внимательно смотрю на панель Астрофагов.

ОСТАТОК: 20 906 КГ

РАСХОД: 6,045 Г/С

Тот, с моими мертвыми друзьями.

Вероятно, это не так драматично, как кажется. Это топливные баки. Если топливо было израсходовано, корабль может выбросить бак, чтобы уменьшить его массу и продлить срок службы оставшегося топлива. По той же причине ракеты, взлетающие с Земли, имеют несколько ступеней.

Интересно, что корабль не выбросил их автоматически, когда они опустели. Я закрываю окно и возвращаюсь к главной карте корабля.

Привод вращения… привод вращения… Я закрываю глаза и пытаюсь думать об этом…

Ничего не происходит. Я не могу вызывать воспоминания по своему желанию. Я еще не совсем там.

Я вглядываюсь в диаграмму более внимательно. Почему на этом корабле 20 000 килограммов астрофага? У меня есть сильное подозрение. Все дело в топливе.

А почему бы и нет? Астрофаг может двигаться с помощью света и обладает абсурдной способностью накапливать энергию. У него было Бог знает сколько миллиардов лет эволюции, чтобы преуспеть в этом. Точно так же, как лошадь более энергоэффективна, чем грузовик, Астрофаг более энергоэффективен, чем космический корабль.

Ладно, это объясняет, почему на корабле полно астрофагов. Это топливо. Но зачем выводить на этот экран схему корабля? Это все равно, что нанести чертеж автомобиля на датчик расхода топлива.

Интересно, что схема на самом деле не заботится о комнатах. Он даже не показывает, что внутри них-просто ярлык для каждого, и все. Однако схема очень сосредоточена на корпусе и задней части корабля.

Я вижу красные трубы, ведущие от топливных отсеков к приводам вращения. Вероятно, как топливо попадает в двигатели. Но я также вижу трубы по всему корпусу корабля. И они пересекли зону прокладки кабеля. Таким образом, топливо астрофагов в основном находится в топливном баке, но также хранится в оболочке по всему корпусу.

Зачем это делать?

О, и повсюду есть показания температуры. Я предполагаю, что температура важна, потому что показания через каждые несколько метров вдоль корпуса. И каждый из них показывает 96,415 °C.

Эй, я знаю эту температуру. Я точно знаю эту температуру! Откуда я это знаю? Давай, мозг… давай…

96.415 °C, считайте показания дисплея.

— Хм, — сказал я.

— В чем дело? — немедленно сказал Стрэтт.

Это был мой второй день в лаборатории. Стрэтт по-прежнему настаивал, чтобы я был единственным человеком, который смотрел на Астрофага — по крайней мере, на данный момент. Она бросила планшет на стол и подошла к окну комнаты наблюдения. — Что-то новенькое?

— Вроде того. Температура окружающей среды астрофага составляет 96,415 градуса по Цельсию.

— Это довольно жарко, не так ли?

— Да, почти точка кипения воды, — сказал я. — Для всего живого на Земле это было бы смертельно. Но для того, что удобно рядом с солнцем, кто знает?

— Так что же в этом особенного?

— Я не могу сделать их ни горячее, ни холоднее. — Я указал на эксперимент, который поставил в вытяжном шкафу. — Я положил немного Астрофага в ледяную воду на час. Когда я вытащил их, они были 96,415 градуса по Цельсию. Затем я положил немного в лабораторную печь при температуре в тысячу градусов. Опять же, после того, как я вытащил их: 96,415 градуса.

Стрэтт подошел к окну. — Может быть, у них очень хорошая изоляция?

— Я подумал об этом и провел еще один эксперимент. Я взял очень маленькую капельку воды и положил в нее несколько Астрофагов. Через несколько часов температура всей капли составила 96,415 градуса. Астрофаг нагрел воду, а это значит, что из нее может выходить тепловая энергия.

— Какой вывод вы можете сделать? — спросила она.

Я попытался почесать голову, но виниловый костюм мешал. — Ну, мы знаем, что у них внутри хранится огромное количество энергии. Я предполагаю, что они используют его для поддержания температуры тела. Так же, как и мы с тобой.

— Теплокровный микроорганизм? — спросила она.

Я пожал плечами. — Похоже на то. Эй, сколько еще я буду единственным человеком, работающим над этим?

— Пока ты не перестанешь открывать для себя что-то новое.

— Один парень один в лаборатории? Наука так не работает, — сказал я. — Над этим должны работать сотни людей по всему миру.

— Ты не одинок в этой мысли, — сказала она. — Сегодня мне звонили три разных главы государств.

— Тогда пусть этим займутся другие ученые!

— Нет.

— А почему бы и нет?

Она на мгновение отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня через окно. — Астрофаг — это инопланетный микроб. Что, если он может заразить людей? Что, если это смертельно опасно? Что делать, если защитные костюмы и неопреновые перчатки не являются достаточной защитой?

Я ахнула. — Подожди минутку! Я что, морская свинка? Я морская свинка!

— Нет, все не так, — сказала она.

Я уставился на нее.

Она уставилась на меня.

Я уставился на нее.

— Ладно, все именно так, — сказала она.

— Черт возьми! — Я сказал. — Это просто не круто!

— Не драматизируй, — сказала она. — Я просто перестраховываюсь. Представьте, что произойдет, если я пошлю Астрофага к самым блестящим умам на планете, и это убьет их всех. В одно мгновение мы потеряем тех самых людей, в которых сейчас больше всего нуждаемся. Я не могу так рисковать.

— Вы настоящий ученый. И ты прогрессируешь так же быстро, как и любой другой. Нет смысла рисковать чужими жизнями, пока ты делаешь это сам.

— Ты что, шутишь? — Я сказал. — С парой сотен умов, работающих над этим, мы бы намного больше продвинулись вперед.

— Кроме того, большинство смертельных заболеваний имеют минимум три дня инкубационного периода.

— А, вот оно.

Она вернулась к своему столику и взяла планшет. — Со временем настанет и очередь остального мира. Но пока это только ты. По крайней мере, скажи мне, из чего, черт возьми, сделаны эти штуки. Тогда мы сможем поговорить о том, чтобы передать его другим ученым.

Я покопался в лабораторных материалах, пока не нашел то, что мне было нужно: наносиринги. Они были редкими и дорогими, но в лаборатории они были. В основном это были крошечные, крошечные иглы. Достаточно маленький и достаточно острый, чтобы его можно было использовать для протыкания микроорганизмов. Вы могли бы вытащить митохондрии из живой клетки с помощью одного из этих младенцев.

Вернемся к микроскопу. — Ладно, вы, маленькие негодяи. Ты защищен от радиации, это я тебе гарантирую. Но как насчет того, чтобы я ударил тебя ножом в лицо?

Обычно наносирингом управляет тонко настроенное оборудование. Но я просто хотел немного порезаться и не заботился о целостности инструмента. Я схватил цангу (там, где она обычно крепится к механизму управления) и поднес иглу к микроскопу. Их называют наносирингами, но на самом деле они имеют ширину около 50 нанометров. Тем не менее, игла была крошечной по сравнению с неуклюжим 10-микронным Астрофагом — всего около одной двухтысячной ширины.

Я ткнул иглой Астрофага, и то, что произошло дальше, было совершенно неожиданным.

Во-первых, игла проникла внутрь. В этом нет никаких сомнений. При всей своей устойчивости к свету и теплу, Астрофаг, очевидно, справлялся с острыми предметами не лучше, чем любая другая клетка.

В тот момент, когда я проделал в нем дыру, вся клетка стала прозрачной. Больше не безликая черная точка, а клетка с органеллами и всем остальным, что хочет увидеть микробиолог вроде меня. Именно так. Это было похоже на щелчок выключателя.

А потом он умер. Разорванная клеточная стенка просто испустила дух и полностью распалась. Астрофаг превратился из сплоченного округлого объекта в медленно расширяющуюся лужу без внешней границы. Я схватил обычную иглу с ближайшей полки и высосал жидкость.

— Да! — Я сказал. — Я убил одного!

Она с минуту смотрела на меня через окно, потом покачала головой и закатила глаза.