Энди Марино – На коне бледном (страница 3)

– Картина называется просто «Полуночники», – замечает Бетси.

И в самом деле, это та самая жуткая картина Хоппера, изображающая четыре нуаровых фигуры, застывших в большом окне вымышленной закусочной. Что-то жуткое видится в пустой улице за нарисованным окном, что-то такое, отчего перехватывает дыхание. Все это выглядит лишь декорацией, фоновым изображением в кино. А теперь Ларку и вовсе кажется, что он наблюдает через стекло за каким-то экспонатом, словно стоит в инопланетном музее перед диорамой, изображающей человечество середины прошлого века. Он судорожно пытается понять существ на картине, представить, какова обстановка вокруг. Изображение весьма условно: закусочная, окно, улица – манекены расставлены, сцена закончена и совершенно искусственна.

Вот официант в безупречно белой одежде, вот три посетителя (фетровая шляпа, фетровая шляпа, красное платье). Подделка Бетси безупречна вплоть до повторения малейших мазков. Создавая свою картину, она не пытается просто воспроизвести изображение, она разыскивает масло, которое Хоппер использовал в сороковых годах, имитирует его стиль, процесс создания картин. (Чуть позже Ларк осознает весь контраст событий 1942 года: в то время, когда Хоппер рисовал своих «Полуночников», удобно расположившись в студии на Вашингтон-сквер, Шостакович сочинял свою симфонию, сидя за промерзшим пианино, когда на улицах немецкие снайперы расстреливали погибающих от голода ленинградцев.) И, насколько Ларк знает свою сестру, сейчас она наверняка даже питается так же, как Хоппер, когда писал эту картину.

Он содрогается при воспоминании, как она жила, повторяя Джексона Поллока*: как она бесконечно пьянствовала, и Ларка просто трясло от ярости, когда она, что-то невнятно бормоча, шаталась и обсыкивалась.

Ларк проходит в студию, выискивая, в чем же заключается искажение на картине. Вокруг разбросано все то, чем сестра пользовалась, работая над изображением: стопки книг по Хопперу, палитры, на которых методом проб и ошибок подбирались цвета, которые, стоило им не подойти, безжалостно отбрасывались в сторону. На одно лишь смешивание и подбор ушли недели: Бетси всегда была терпеливой. Ее студия – полная противоположность тому простору, где работает он. Скульптуры Ларка рождаются снаружи, среди норд-остов, ливней и шквалистых ветров, пришедших с Арктики. Здесь же, в полностью защищенном и герметичном помещении, все служит единой цели, близкой к одержимости.

И чтобы разглядеть, в чем же заключается искажение на холсте – то самое, которое могла сделать лишь Бетси, ему приходится подойти вплотную к рисунку. В мире существует всего лишь горстка умельцев, умеющих подделать картину столь же искусно, как его сестра. На поколение рождается один или два талантливых человека, способных выдать свою картину за творение старинных мастеров. Каждый из них, для того чтобы одурачить ученых, посвятивших свою жизнь изучению творчества конкретного художника, будет пытаться причудливо сплести меж собой технику и материал эпохи Возрождения. И все равно их умения будут просты и заурядны по сравненю со способностями Бетси Ларкин.

И что у нас тут не так?

Ларк и сам пока не знает. Сейчас это можно лишь почувствовать, как в детстве, когда смотришь на актинидию и узнаешь в ней виденное во сне и способное ужалить лицо.

Проклятье, Бетси, – пытается произнести он, но получается лишь слабо вздохнуть. Свет на картине нарисован столь достоверно, что у него перехватывает горло. Мир внутри холста словно покрыт перламутровым налетом, дымкой льняного рассвета, многие месяцы подряд разгоравшегося над Уоффорд-Фоллс. На миг на него накатывает ощущение, что он только что проснулся. Но самое худшее в этом ощущении, что оно возникает, когда он всматривается в предмет, который держит женщина в красном платье. Ларк разглядывает вещь, зажатую меж тонких пальцев. Возможно, в оригинале это был коробок спичек. И бледность этого предмета наводит на мысли о чем-то призрачном. Вот именно этот предмет и есть то самое искажение, что создала Бетси, превратив простенький спичечный коробок во что-то болезненно принуждающее. И этот предмет, который не должен быть в фокусе, становится фокусной точкой. Он парализует тебя, как может парализовать ни на что не похожая вещь. Фигуры на картине (в закусочной) либо причастны к этой странности, либо старательно пытаются игнорировать ее существование.

Что это? Он хочет произнести это вслух, подавшись вперед и почти прижавшись лицом к изображению. Слова застревают в горле. Кажется, что женщина в красном платье просто подняла эту странную вещицу с земли, прежде чем войти в закусочную. Убрала с безупречно чистого тротуара – на котором нет ни вмятин, ни пятен старой жвачки – небрежно брошенный кем-то мусор. И этот мусор похож на что-то… живое, решает он. Точно: по скорлупе проходит тонкая трещина, из которой пророс волокнистый стебель.

По скорлупе?

Чем дольше он смотрит, тем больше видит. Это просто удивительно, как сестра смогла в таком мелком фрагменте изобразить столь много. Кажется, что фигуры застыли за миг до того, как решат прокомментировать, что же именно женщина держит в руке. Или, может, думает Ларк, они вообще ничего не скажут, и этот странный предмет, никем не замеченный, продолжит изменяться, и в закусочной все будет идти своим чередом, до самой ночи, буднично и тихо, а с руки женщины, лениво опершейся на локоть, будет медленно сочиться новая грязная реальность. Потому что этот странный предмет, который она держит, совершенно неправильный, не такой, как его изобразила Бетси.

Он вдруг абсолютно уверенно, так, как не был уверен никогда в жизни, понимает, что внутри этого предмета таится множество зубов. Множество мелких комочков молочных зубов. Мужчина рядом с женщиной смотрит прямо перед собой. Никто не пересекается ни с кем взглядом.

Перед глазами Ларка вдруг снова всплывает воспоминание о проваренной кожаной обуви. О гниющих на снегу трупах лошадей.

К горлу подкатывает желчь. Желудок словно выворачивает. В углу звонко гремит тарелка ударной установки. На лбу и спине выступает пот. Холст искажается.

Ларк, прикрыв ладонью рот, отворачивается от картины, прижимая к мокрой груди коробку с подарком.

– Картина еще не закончена, – говорит Бетси.

К Ларку возвращается понимание, что он в подвальной студии, стоит ждет, пока пройдет тошнота. И, подчиняясь воле художника, подобно фигурам на картине, старается не думать, что там держит в руке женщина в красном, отворачивается от всего, замирает, уставившись в пустую стену.

Неведение.

Блаженство.

– Что? – откликается он, наконец приходя в себя.

Бетси, скрестив руки на груди, прислоняется к дверному косяку и зевает.

Ларк направляется прочь по коридору, к лестнице.

– В холодильнике есть чем пообедать, – бросает он через плечо (собственно, он и спустился лишь для того, чтобы это сообщить). – Мясная нарезка и маринованные огурцы. Обязательно съешь что-нибудь.

– Я не голодна, – говорит она.

Он останавливается у подножия лестницы. Предмет, который женщина в красном держит в руке, все так же пытается завладеть его разумом. Тянет к нему ножки дендрита, тонкими нитками врастающего в крошечные зубки внутри чудовищного отвратительного винира.

Он оборачивается. Бетси – призрак в расстегнутой, забрызганной краской и совершенно не подходящей ей по размеру ветровке – все так же стоит в начале коридора. Сестра никогда не носила специальной одежды для работы, предпочитая какие-то кардиганы размером с лабораторные халаты, а то и вовсе древние тряпки, больше подходящие для вытирания пыли, а ныне, кажется, состоящие из одной лишь засохшей краски. Она переминается с ноги на ногу, и свет, льющийся из точечных светильников, отражается от ее очков. Ларк пытается осознать, как она вообще могла так извратить «Полуночников», превратить их в источник какой-то жуткой болезни.

– Ты должна поесть, – настоятельно говорит он. Она лишь пожимает плечами. – Ты истощена, как какая-нибудь викторианская дама, обитающая в мрачном поместье.

Она снова улыбается:

– Оно окутано туманом и сложено из известняка. Там обитают мастифы и старая миссис Пул, хранящая семейные секреты.

– Послушай, Бет. – Не до конца оформившаяся мысль наконец проявляется в реальности. – Знаешь, что я действительно хочу на свой день рождения?

– Я уже тебе все подарила. – Она возвращается в студию. В той странной сонной грации, с которой она движется, чувствуется привычная отстраненность, развившаяся за многие годы. Это не похоже на смирение, скорее это признание того, что она не может сопротивляться той силе, что тянет ее обратно к холсту. Ларк, так же как и сама Бетси, прекрасно это понимает, но в этом жесте скользит присущая самой Бетси покорность.

– Я хочу пригласить тебя на ланч, – говорит он.

В коридоре повисает тишина. Ларк и сам с трудом может поверить, что он смог это сказать. Эта короткая цепочка слов звучит в этом доме столь же непрактично, сколь и чуждо.

Бетси останавливается. Засовывает палец под линзу очков и потирает синяк под глазом. Затем она выходит в коридор и приглаживает спутанные волосы таким жестом, словно пытается оттереть грязное пятно на ковре.

– Я не могу пойти.

– У тебя нет выбора. Мой день рождения – а значит, я решаю.