Энди Кроквилл – Око. Версия (страница 3)

– Игрой? Не могу сказать… У меня в детстве не было по-настоящему забавных игр.

– А правда, что здешние мужчины трусоваты? – глядя на дверь, за которой скрылся Данте, спросил Майкл.

– Они не играют в суперменов, но совсем не трусы. Вы ещё услышите о них, если останетесь подольше, синьор Майкл.

– Но ведь есть ещё итальянская мафия? – Майклу явно не хотелось заканчивать этот разговор.

– О, только в воспоминаниях. И в голливудских фильмах. Да, эти парни могут по-настоящему гневаться и радоваться, но, чтобы увидеть это, придётся пойти на футбольный стадион. Я так и делаю, если начинаю скучать по толпе, как на родине отца… И мне совсем не страшно среди них. Вот только как пережить надвигающуюся летнюю жару?

– На это время лучше перебраться туда, где похолоднее, – посоветовал ей с улыбкой Майкл. – В Швецию или в Норвегию, например. А почему бы и нет? Да ещё и Данте с собой возьмём за компанию.

– Но там все работают от и до, – со знанием дела сообщила Вайнмун. – И никого не найдёшь, когда нужно. Вам там не понравится!

– Почему ты так решила?

– Я знаю творческих людей – они любят беспорядок.

Она почти угадала: Майкл терпеть не мог работать по расписанию. Спешить по утрам в контору, чтобы проскочить на своё место раньше, чем в комнату заглянет шеф, потом висеть на телефоне, толкаться в буфете, вести досужие разговоры с коллегами, на которых ему было, откровенно говоря, наплевать, и всё это время тоскливо следить за часами и дожидаться завершения рабочего дня… Что может быть скучнее? Так вся жизнь пролетит, если откладывать, ждать и подгонять…

Вайнмун говорила по-английски с очаровательным акцентом, который неизменно вызывал у Майкла симпатию. Его собственный итальянский, усердно изучаемый с первой недели после приезда, был далёк от совершенства и вряд ли порождал столь же положительные эмоции у собеседников.

Жизнь Майкла в Риме нельзя было назвать роскошной, но ему много и не требовалось: квартиру, пусть и небольшую, оплачивала газета, в еде он был неприхотлив и знал, где выгоднее закупаться и перекусывать, постоянной девушки у него не было. С последним вопросом можно было бы и поактивнее действовать, но репортёру было трудно угодить – юные итальянки казались ему глупыми и быстро надоедали, а те, что постарше, – недостаточно верными, как будто напоследок стремившимися взять от жизни побольше. Говоря опять же откровенно, Майкл не вполне ещё отошёл после любовной неудачи, постигшей его примерно год назад, и не мог допустить, чтобы кто-то снова украл его сердце. Последняя из девушек, что провела пару ночей в его квартирке, сделала вид, что забыла там зубную щетку и несколько своих вещей, словно пометила территорию и оставила за собой право вернуться, но Майкл собрал все эти мелочи в пакет и отправил ей с посыльным. Догадливая девица всё поняла без лишних слов.

Кроме Майкла – единственного американца, которого можно было предъявить властям, – и двух его коллег, корпункт посещали внештатные фотографы и осведомители. Им платили в зависимости от ценности добытого материала для американского читателя. И тут Майклу иногда приходилось выступать экспертом, принимая решение, что ставить в номер на первую полосу (такие материалы обычно он готовил или доводил до ума сам), а что – оставить в разделе «Разное» или вообще отправить в корзину.

Когда Майкла отправляли в Рим, его коллеги в Орегоне, казалось, завидовали ему. Ведь пуститься в такое путешествие не каждому было по карману, да и времени на сборы, дорогу и акклиматизацию потребовалось бы немало. А тут такой подходящий случай – попутешествовать за служебный счёт. Однако им следовало бы иметь в виду, что сам Рим меньше всего подходил под определение «город, в котором можно построить карьеру». Это место для размышлений, прогулок и разговоров за столиком кафе в тени какого-нибудь платана. О женщинах, любви и времени, которое поглощает как первое, так и второе. Но не для разговоров о бизнесе, тем более инвестиционном, так популярном в Орегоне. В Риме не надо ни за чем гнаться, всё равно успеешь – это как бег по кругу: даже если отстанешь, догонишь на следующем круге. Да и как можно чувствовать себя стареющим среди бесконечного увядания?

Но в Рим и вправду невозможно было не влюбиться. Если Лондон, например, идеально подходит для тех, кто работает ради денег, Париж – для тех, кто совмещает работу с развлечением, то в Риме работать вообще не хочется – только размышлять и философствовать. Назначать свидания на площади у подножия Испанской лестницы, неторопливо пить кофе на Квиринальском холме, наблюдая за тем, как движутся вслед за солнцем тени от Диоскуров. На одной улице размышлять о безнадёжно ушедшем прошлом, на другой – вспоминать о планах на будущее… Почему-то, как показала практика, лучше думается среди руин – внушительных обломков былого величия.

Сам Майкл провёл детство в североамериканской сельской местности, и ему был хорошо знаком деревенский дух, поэтому в Риме он увидел наследие когда-то большой деревни. Оно спряталось под бельевыми верёвками и выцветшими от солнца маркизами в районе Трастевере, где соседи до сих пор выносят обеденные столы на улицу и обсуждают за бокалами с молодым вином последние новости. Когда-то, всего лишь лет сто пятьдесят назад, вокруг Римского форума вывешивали сушить бельё – да-да, прямо на ограждениях – и стояли повозки, запряжённые быками. А на площади Навона вокруг фонтана гудел сельскохозяйственный рынок, переехавший впоследствии на площадь Кампо де Фьори. Но римляне и тогда любили повеселиться, не обожествляя развалины, а относясь к ним как к праздничным декорациям. В XIX веке, чтобы увидеть город с высоты, желающие могли подняться над Римом на воздушном шаре. На руинах мавзолея Августа местные устраивали пиры и концерты. Колизей идеально подходил для того, чтобы на нём размещали жертвенники, благодаря чарующему лунному освещению арены.

Короче говоря, улицы Рима помнят и не такое, нет в них только надменности и себялюбия. А главное – небо. Оно вроде для всех людей одно и то же, но всё-таки не совсем. Майклу особенно импонировало то, что дома в Риме не стремились заслонить собой небо. Квартира, которую он снял, располагалась на виа Мерулана, на Эсквилинском холме. В доме из четырёх этажей с террасой наверху. С окнами, выходящими в переулок. Недалеко от Санта-Мария-Маджоре и Колизея. Как сообщал Стендаль в своих заметках, посвященных прогулкам по Риму: «Что меня волнует больше всего – это чистейшее голубое небо, которое видишь сквозь окна верхней части здания (Колизея) на северной стороне».

– Ну вы ещё хлебнёте тут, пока попривыкнете, – успокаивал двусмысленно Майкла домовладелец после того, как получил аванс.

Но Майкл всё равно считал, что ему несказанно повезло. Кто-то из его коллег был готов поехать даже и в Англию, но там тоска, сырость, всё ради денег, ничего для души. В Риме же, как выяснилось, вместе с тем и чересчур тихо. По крайней мере, для репортёра, от которого постоянно требуют сенсаций. Итальянцы, стремясь поразить приезжих грандиозностью своей истории, любят всё преувеличивать – в том числе и криминогенную обстановку. Но куда ей до малайзийских пиратов и южноамериканских торговцев запрещёнными товарами?

Так вот, на чём мы остановились? Ах да. Майкл с чистой совестью написал репортаж про ограбление, передал текст Данте, а сам отправился прогуляться и послушать, что об этой новости говорят в пиццерии, где был вывешен громоздкий телевизор с непрерывно болтающими ведущими информационных выпусков. Там, в ожидании заказа, он и вспомнил, что у него в кармане что-то лежит. Та самая вещь, что ему успел передать раненый перед тем, как его увезли. Майкл вытащил платок из кармана рубашки и развернул его. Перед его глазами предстал небольшой обломок вулканической породы дюйма два или два с четвертью в диаметре с рваными краями и странными вкраплениями, выпуклыми и гладкими, как будто выполненными из горного хрусталя. Если бы его бока не были такими колючими, он был бы похож на маленькую ватрушку или колесо от автомобиля. Цвет был почти чёрным, местами даже выглядел чернее чёрного, но не вполне однородным, учитывая эти мутные вкрапления.

Майкл отложил камень в сторону и внимательно осмотрел платок. Но он был самым обычным – не особо чистым, но без рисунков и надписей. Значит, дело в самом камне, именно он представлял какую-то ценность для раненого? Какую? Что же в нём такого важного, что раненый решил скрыть его от внимания санитаров? Это предстояло выяснить. Если судить по внешнему виду, то на каких-нибудь каменоломнях можно было найти осколок и поинтереснее. Скорее всего, в больнице среди всей суматохи он мог бы затеряться. Или подумали бы, что этот камень нанёс травму раненому, посмотрели бы на него поближе и всё равно избавились от него. Да и Майкл, скорее всего, выбросил бы этот мусор, если бы не взгляд, которым его буквально прожёг человек, передавший ему этот предмет. Поэтому репортёр на всякий случай спрятал этот обломок в карман, прежде чем приступить к поглощению дымящейся перед его носом роскошной и аппетитной пиццы, щедро усыпанной дарами моря. За рассматриванием странного «подарка» Майкл пропустил ту самую новость, сенсационно представленную в телевыпусках, но зато прослушал её в изложении местной публики – выходило, что полиция уже составила фоторобот преступника и скоро его поймают, если он, конечно, не успеет сбежать с добычей за границу.