Эн Меркар – Дороги Мага. Августин из Анконы (страница 14)
Я помню, как один рыцарь принес лист и сказал: «Я ухожу за море. И мне нужно, чтобы моя воля осталась ясной.» Я взял перо. Воск для печати лежал рядом. Пламя свечи дрожало, и я думал о том, что эта дрожь и есть тень самой судьбы, от которой не уйти никому. Я писал спокойно, как приучаются писать в монастырях, но при этом и отчетливо слышал за спиной шаги людей, которые привыкли к палубам, к лошадям и к осадам. Когда я закончил, рыцарь прочел, кивнул и произнес: «Ты связываешь слова накрепко. Так и должно.»
Такие минуты создают дружбу быстрее и надежнее, чем многие беседы. В ученых диспутах мы можем узнать ум собеседника. Но в бумагах, которые касаются жизни и смерти, узнают самого человека, прикасаются к самой его душе.
Однажды я спросил капеллана о том, почему они принимают меня так близко. Он ответил без обиняков: «Да, у нас есть свои fratres capellani. Священник Храма принадлежит Храму. Это правило всегда должно соблюдаться, однако мы ценим и ученость и острый ум».
Я понял смысл. Их капелланы были частью их устава, частью их внутренней машины послушания; им не требовалась помощь со стороны. Тогда я спросил, зачем же им августинец. Он посмотрел на меня так, будто решает, сколько сказать. «Время стало тесным», – произнес он. – «Иногда нужна голова, которая знает право, и язык, который знает школу, тогда, когда случается дело посольское, когда возникает дело совета. Бывает нужда в человеке, которого будут слушать и в монастыре, и при дворе.»
В этих словах я услыхал намек на то, что планы их Ордена идут гораздо дальше мечей и сражений. Посольство к монголам обсуждали как действие возможное на рубеже века; об этом ходили речи и у нас, и в домах знати. Папский двор стремился посылать легатов и советников туда, и им требовался образованный клирик, способный говорить с чужими властителями, читать и составлять письма и сохранять достоинство веры Христовой. Я понял, что в таких делах монах, привыкший к университетской жизни и обычаям, может стать мостом между железом и пергаментом.
Тогда же стало ясно, что и в нашем Ордене к таким поручениям относятся двояко. Внутри Августинского дома превыше всего ценится любовь к учению и к тишине; вместе с тем мы служим Церкви, и Церковь требует особого служения там, где поднимается большая нужда. Я знал, что мои старшие братья будут взвешивать каждое слово, прежде чем согласиться отпустить меня к рыцарям. Однако дружба, которая уже сложилась у меня с храмовниками, меняла многое. Я приходил к ним давно, я спорил с ними честно, я не искал у них милости, превыше всего я искал правды и мудрости, и они видели и ценили это. А помимо этого, они зрели и другое: я умел хранить сказанное, мог держать в уме несколько языков, умел писать грамоты, верно и точно подбирая слова и значения.
В один из вечеров прецептор, прежде говоривший со мною только кратко и сухо, задержал меня у двери. Он сказал: «Тебя уже хорошо знают у нас. Тебя также славно знают у твоих. Когда придет час, мы попросим.»
Я ответил, и голос мой звучал куда спокойнее, чем сердце: «Коль Церковь прикажет, я пойду. Если прикажет совесть, я тоже пойду. Я прошу только одного: чтобы путь не уходил от Бога».
Он кивнул: «Смысл у пути один. Дорога учит человека ясно зреть, что он собой представляет.»
Я вышел в падуанскую ночь. Сырость камня поднялась от земли, колокола отзвенели поздний час, и город казался крепостью, которая хранит в себе великое множество разных сил. Тогда я уразумел, что хотя знакомство с храмовниками началось у полок с книгами, это было моим первым шагом к мудрости Востока. Так путь к войне иногда начинается со страниц, на которых чернила еще пахнут дальними странами.
И вот, к часу военного предприятия я уже входил в дом тамплиеров как свой, и потому моя скромная персона могла быть принята одновременно и братьями Эремитани, и самими храмовниками.
2. «Последний вздох» крестоносцев
Когда в 1299 году в Падуе пошли вести о победе Газан-хана над мамлюками при Вади аль-Хазнадар, город судачил о ней тем особым шепотом, который всегда вьется вокруг больших надежд. Эти вести приносили купцы и клирики, люди, привыкшие жить дорогами. Они повторяли одно и то же с разными подробностями, и в каждом повторе нарастала уверенность: Дамаск взят, путь открыт, Иерусалим близок, союз восточного владыки с христианами стал делом решенным. Кто-то называл это “желтым крестом”, будто в самой краске знамени уже заключена победа. Я слушал эти речи сперва с ученой осторожностью, затем с тем чувством, которое можно назвать соблазном истории: разум видит слабые места слуха, сердце уже идет впереди, словно корабль, который тронулся прежде приказа.
Я приходил к храмовникам на Виа Альтинате давно, и знал, что эти вести, конечно, не прошли мимо их двора. В их доме новости отражались в письмах, переговорах, расчетах оружия, провианта и лошадей. Вечером, когда свечи дарили особую близость к Высшему и стояла тишина, прецептор раскладывал перед собой листы, где были имена людей и названия портов. Капеллан, знавший восточные речи, читал латинские строки, пришедшие с Кипра, и его голос звучал с холодным спокойствием, скрывая волнение души. Я сидел рядом и видел, как надежда постепенно превращается в поручение.
В те дни говорили и о святейшем папе Бонифации, и о королях, которые снова начали писать друг другу о Святой Земле. В наших школах спорили о том, как следует трактовать такие совпадения: победа восточного хана, новая горячность Европы, приближение круглых годов, которых простые люди боятся, как преддверия суда. В этих разговорах было много дыма. При этом среди храмовников слышалась иная нота: они знали цену дыма, они искали огонь, которым можно управлять. Их лица становились еще более сдержанными, когда звучало имя Акры. Память о падении того города связывала их, как уздой и била, словно жестокие плети. Я видел, как рука рыцаря сжимает край стола, когда упоминают утраченные стены и пристани. Он не произносил жалоб, он переживал боль и взращивал решительность для нового броска.
Тогда же говорили о чаше Тайной вечери, о Санто Калис, о сосуде, в котором Господь благословил вино и дал ученикам знак Нового завета. В Падуе подобные речи редко находили место в публичных диспутах; при этом у Храмовников, привыкших хранить то, что важнее их жизни, эти рассказы всегда сопровождали память об Акре, ложась на печаль, как печать на мягкий воск. Я видел, как один брат-рыцарь, услышав про Чашу, на миг отвел взгляд, словно перед ним встала не городская стена, а огонь в порту и бегущие по пристани люди, которые спасают святыни, пока еще их скрывает ночь.
Говорили так: когда стены Акры уже ломались под натиском, небольшую часть самых дорогих вещей успели вывести к морю, и среди них была и Святая Чаша; ее спрятали в одной из обителей Храма, где стены крепки, а замки заперты не только железом, но и могучим колдовством. Никто не называл этого места вслух. Это было похоже на обет. Одни утверждали, что Сосуд потерян вместе с архивами и печатями, другие же говорили о ночном судне, которое вынесло его прочь от огня, смертей и криков. Я слушал и чувствовал, как сама мысль о подобной святыне раздвигает пределы скорби: падение города переставало быть лишь военной потерей, оно превращалось в вопрос о том, что Господь оставляет людям в час бедствия. Святая чаша в таких речах выглядела как последняя точка опоры, и потому вокруг нее собирались мечты и страхи, равно сильные.
Для меня эта весть стала особым испытанием. Я знал, как легко человек, потрясенный гибелью, начинает искать видимые знаки, чтобы удержать веру от распада. Вместе с тем я видел и другое: Храмовники говорили о Чаше как о тайне, которую следует беречь до срока. И тогда падение Акры раскрывалось передо мной с новой стороны: в дыму рушатся стены и замолкают колокола, при этом люди продолжают спасать то, что связывает их со Всевышним. Так в моем сердце закрепилась мысль, что сила Церкви держится не только на крепостях и флотах, она, превыше всего, держится на памяти о Божием Присутствии, которое нельзя отнять силой.
Когда замысел о новом походе созрел и перестал быть только разговором у свечи, прецептор Тамплиеров составил прошение, и оно ушло вверх по лестнице Церкви, к тем, кто решает, где прошение превращается в поручение. В Падуе о таких письмах не говорят громко, однако в доме Храма я видел, как готовят лист, как выбирают формулировки, как оставляют место для подтверждения и для знаков. Им требовалось не одно лишь священническое сопровождение, которого у них было достаточно, им требовался человек школы и доверия, пригодный для дела советного и посольского, потому что весь замысел основывался на союзе с Ильханатом и на надежде согласовать удар степи и моря.
Ответ Святого престола пришел чрез время, как приходит всякое решение Рима: сдержанно, с тяжестью, с ясным указанием. Папа благословил предприятие и возложил на меня особую миссию, так что я должен быть отправиться в поход как порученный Церковью советник при гарнизоне. Это изменило и тон моих старших в Эремитани, и взгляд храмовников: теперь мое присутствие было подтверждено самой вершиной церковной власти. Я со смирением принял поручение, и в тот миг почувствовал, как слово “послушание” стало для меня одновременно шире и теснее: оно перестало означать только жизнь внутри монастырских стен и стало дорогой, которая ведет туда, где вера испытывается смертью, огнем и оружием.