Эммануэль Ласт – Зойка (страница 2)

— А там поди есть?

— В городе-то? Конечно! Там и работа есть, и женихи… за кого мне здесь идти, когда один пьющий, а другой гулящий?

— Да им что город, что деревня — все одно, — вздыхала мать, но старшую не так-то просто было переубедить.

— Нет, там образованные, — мечтательно вздыхала Людка. — Интеллигенция, свет науки. Вот увидишь, я замуж за офицера пойду!

Но мать в ответ только качала головой.

Время шло, дни сменяли друг друга, а потом, неожиданно для всех, в год, когда Зоя получила на руки диплом о среднем образовании, Марфа продала скотину, заколотила ставни на окнах и сообщила дочерям, что получила перевод в город и теперь будет преподавать в ветеринарной академии.

— А квартиру дали? — не веря своим ушам, выдохнула Люда.

— Комнату в коммуналке.

Так семнадцатилетняя Зоя оказалась в городе N, где все было в новинку, все завораживало, волновало и притягивало взгляд.

Зойка толкнула тяжелую дверь и влетела в длинный коридор коммунальный квартиры. Увернувшись от мчавшегося навстречу на трехколесном велосипеде малыша, ворвалась на кухню. На покрасневшем от долгого бега лице сияла улыбка.

— Мам! — позвала она и в ответ крышка кастрюли, в которой варилась картошка в мундире, подпрыгнула, звонко ударившись об алюминиевый край. — Здравствуйте, теть Надь, мама вернулась?

Старушка, что срезала у окна мякоть с листьев алоэ, не глядя махнула рукой.

— У себя, вроде, — Зойка с благодарностью кивнула и убежала, на ходу расстегивая босоножки.

В комнате пахло крахмалом и чистым бельем. На гладильной доске у окна лежала стопка свежей одежды и Нина, что стояла к двери спиной, вздрогнула, когда Зойка распласталась на одной из двух кроватей, стоявших вдоль стены, и панцирная сетка скрипнула под тяжестью ее тела.

— Вот дурная, напугала до смерти! — крикнула сестра. — Опять врываешься без стука! — и уже мягче добавила. — Что довольная такая, сдала?

— Сдала, — победно выдохнула Зоя и раскинула руки. — Теперь буду кормить вас от пуза разными блюдами фильдеперсовыми!

Нина засмеялась.

— Ты выучись сначала, повариха!

— Выучусь! — Зоя приподнялась на локтях и посмотрела на сестру. — Вот увидишь, мои борщи партийные хвалить будут! А по рецептам, что сама напишу, книги напечатают и они у каждой хозяйки на почетном месте на кухне стоять будут.

— А ты что, еще и писать умеешь?

Нина и Зоя были погодками и, в отличие от Люды, с которой у средней сестры разница была целых пять лет, дружили с детства. Нину умиляла Зойкина непосредственность и неубиваемый оптимизм. Сама она была спокойная, даже меланхоличная, и очень добрая, что однако не мешало ей частенько вступаться за младшую сестру, когда та с Людой ругалась.

— Погоди!

Зойка потрясла кулаком и встала. Уличное платье полетело на застеленную тонким покрывалом постель. Накинув на плечи халат, она повязала поверх белый фартук, который сшила еще в школе на уроке труда, и гордо вскинув голову, изрекла:

— Мать вернется, зови сразу на кухню. Будет вам праздничный ужин! — и только ее и видели.

— А из чего готовить будешь, из топора? — засмеялась вслед Нина и только головой покачала.

Но для Зойки то была не проблема.

Пробивная и смелая, она умела дружить. И соседи по коммунальной квартире знали ее и любили за легкий и веселый нрав. А кто не любил, тот молча восхищался, потому что Зойка умела добиваться своего.

Там картошечки до пятницы попросила, тут маслица отлила. За щепотку сала обещала в столовой, где подрабатывала посудомойкой, без очереди кормить.

С миру по нитке и к вечеру, когда уставшая мать и старшая сестра, что работала в бакалейном магазине, пока готовилась к поступлению в аспирантуру, вернулись домой, на столе их ждал добротный ужин из жареной на сале картошки, простенького овощного салата и ароматного, пахнущего чабрецом и ромашкой чая.

— Садитесь к столу! — крикнула Зойка и все, с чьей доброй подачи был организован сей пир, потянулись на кухню.

Тетя Надя только головой покачала — ей по возрасту жареное врач запретил. Налила себе чаю и ушла, прихватив со стола пару челночков.

Василий Петрович, одолживший сальца, наоборот, принял угощение с улыбкой:

— Ох и хороша, Зоечка, твоя картошечка! — он чуть потерся у стола рядом с Марфой, да и ушел к себе.

— Никого не обидела, — добродушно вздохнула мать. Сестры застучали пустыми тарелками, наперебой рассказывая новости. — Поступила?

Зойка кивнула. От радости распирало изнутри, но мать выглядела уставшей, и она поборола желание вывалить на нее все подробности. До завтра успеется.

— Ты мам иди, отдохни, а я посуду помою, — предложила Нина и Марфа не стала спорить.

— А я помогу! — и они вдвоем с Зоей остались на кухне.

Закончив с уборкой, сестры вернулись в комнату. Мать уже спала, а Люда, прикрыв настольную лампу платком, красила у окна ресницы.

— Ты куда это на ночь глядя? — спросила Нина.

— На танцы, — бросила старшая сестра из-за плеча и Зойка аж подпрыгнула.

— Возьми меня с собой!

— Не выросла еще! — усмехнулась Люда, смачивая кисточку языком.

— Ну, Люда! Ну, возьми! Я тебе что хочешь сделаю!

— Отстань, говорю же не могу.

— Ну, почему?

— Да тише вы, мать разбудите! — шикнула Нина и все трое понизили голос.

— С Тихоном иду, — прошептала старшая и Зойка закусила губы.

Людка слов на ветер не бросала. И месяца не прошло, как они в город переехали, а она уже закрутила роман с сыном настоящего офицера!

— Люда, не упрямься, — проворчала мать, поправляя на плече шаль, так что сестры от неожиданности вздрогнули. — Коли с Тихоном гулять идешь, обеих возьми, пусть тоже развеются.

Глава 3

В райцентре, откуда приехала Зоя, на все село был только один Дом культуры: невысокое белое здание с маленькими окнами и нарядным крыльцом, по обеим сторонам которого восседали каменные львы дореволюционной эпохи.

Из просторного холла по чуть потертому паркету пришедшие на танцы сразу попадали в большой зал со сценой, на которой часто проходили концерты народной самодеятельности и собрания колхоза. Вдоль стен стояли стулья и скамьи для отдыха, но они почти всегда пустовали, потому что танцевать любили все.

Особенно по субботам, когда играла живая музыка и аккордеон в руках Пал Палыча рождал изумительный кадриль, а Марина Никифоровна на пианино, что стояло за сценой, исполняла песни Никиты Богословского, под которые односельчане не только танцевали, но и с большим удовольствием подпевали.

Но так было только по субботам, а в пятницу на стол у края сцены ставили граммофон и до позднего вечера крутили пластинки с хитами Муслима Магомаева, Иосифа Кобзона и Веселых ребят.

В городе танцы были другими.

У каждого района свой Дом культуры: большое светлое здание с огромными окнами и лепниной на фронтоне. Ко входу вела мощеная булыжником широкая аллея, которую освещали гирлянды из разноцветных лампочек, натянутые между фонарными столбами.

В летний период отдельно открывали площадку для танцев под открытым небом, там же недалеко оборудовали места для курения, где перед началом вечера коротали время ребята.

В отличие от сельских, шанс встретить знакомое лицо на городских танцах равнялось нулю, и Зою, всей душой стремившуюся познать этот мир, расширить его границы и насладиться молодостью в полной мере, это будоражило больше всего.

Здесь не было граммофона и старых пластинок, а музыка лилась из стерео колонок “Виктория”, подключенных к настоящему кассетному магнитофону через простенький пульт.

Сестры миновали доску объявлений, на которой большими белыми буквами было написано: “Вход на танцплощадку в джинсах строго запрещен!” и встали у металлического ограждения.

Играла спокойная мелодия без слов и Люда, бегло осмотрев толпу, сказала:

— Мне нужно в уборную, — но пошла не направо, к Дому культуры, а налево, к местам для курения.

Нина спрятала улыбку в кулачке.

— Ага, конечно. Тихона пошла своего искать.

Зойка видела ухажера сестры мельком.