Эмма Стил – Секунда между нами (страница 38)

Мама до сих пор жила в фургончике, где не было отдельной комнаты для Дженн и Дункана, к тому же она была так занята предстоящей выставкой, что им пришлось ночевать в разных дешевых отелях по всей округе: Карбис-Бэй, Порткерно[34]. Эта поездка стала для них приятными летними каникулами, и Дженн обнаружила, что ей нравится любоваться по утрам морем за крышами домов и слушать глухой рокот волн.

Но одна ночь была для нее особенной. Дункан уже крепко спал, а ей никак не удавалось уснуть. Матрас был слишком узким, в комнате стояла духота. Дженн соскользнула с кровати на прохладный деревянный пол, на цыпочках подошла к окну и тихонько растворила его. В комнату ворвался прохладный ветерок, она наклонилась и высунула голову в окно, в темноту. Внизу извивалась узкая улочка, а дальше до самого горизонта раскинулось море, и у Дженн возникло удивительное чувство: этот мир такой необъятный, такой необыкновенный, и в нем столько всего, о чем она не знает. Сердце гулко забилось у нее в груди, и она ощутила прилив необъяснимой радости, как будто впереди ее ждет что-то чудесное.

Но она сразу устыдилась того, что в этом «чудесном» не было места Дункану. И это несправедливо по отношению к человеку, которого она любила и вместе с которым строила планы на будущее. До окончания университета оставался год, а потом они будут свободны и смогут отправиться куда захотят. Он поддержал ее желание уехать из Великобритании. Они решили окончить двухгодичное обучение в Эдинбурге, а потом отправиться в Австралию и уже там пройти специализацию. Это была ее мечта: денег там платили больше, уровень жизни выше, и наконец – наконец! – она сможет выбраться отсюда. И эти призраки прошлого останутся позади…

– Ты в порядке? – спрашивает Дункан. – Дженни?

Она поднимает голову. Дункан вешает рубашку на спинку стула.

Дженн не совсем понимает, в чем тут дело, но сейчас он ее раздражает. Иногда ее раздражает даже его внимательность, его забота, как будто он постоянно следит за ее состоянием и проверяет, как она справляется. Из-за этого она чувствует себя уязвимой. Было бы легче, если бы он просто отвлекал или смешил ее.

Чтобы сменить тему, она спрашивает:

– Ну что, ты готов к важному дню?

Она встает из-за стола, который, как обычно, начинает качаться, и в ту же секунду Дункан оказывается рядом, опускается на колени и просовывает под ножку стола подставку. На его спине все еще блестят капли воды после душа.

– Для тебя он тоже важный, – отзывается он из-под стола. Выпрямившись, он возвращается к гладильной доске, аккуратно складывает ее и относит в кладовку.

Мысли о предстоящем дне и правда заставляют ее трепетать, – она получила первое направление от университета в неотложную медицинскую помощь. И хотя, конечно, ей придется постоянно видеть травмы и страдания пациентов, в этом было что-то притягательное: она научится помогать людям в критической ситуации, и ни один день больше не будет похож на другой.

– Жаль, что мы теперь будем реже видеться, – говорит Дункан, вернувшись на кухню.

Она кивает, но в глубине души даже рада этому. Рада, что Дункан хочет в кардиологию, а не в неотложку. Потому что медицина – это ее личная территория, а не общая для их пары. Пара. От этого слова у нее снова все сжимается в животе – как тогда, в Корнуолле. Что с ней не так?

– Ладно, мне пора бежать. – Она хватает телефон и кошелек, бросает их в сумку, висящую на спинке стула.

– Напиши, как все пройдет, – говорит Дункан. Она тянется к нему и быстро чмокает в губы. Он выглядит задумчивым. Неблагодарная, она не заслуживает его.

– Обязательно, – улыбается она и выходит за дверь.

Женщина на больничной койке. Видно, что она сильно пострадала: вся в синяках и ссадинах, с капельницей и в гипсе. Она подключена к постоянно пиликающему аппарату, ее угольно-черные волосы разметались по подушке.

Где Дженн?

Она там, у изголовья кровати, среди студентов с серьезными лицами, облаченных в синие медицинские костюмы. С облегчением улыбаюсь – по крайней мере, я все еще с ней. Это и есть тот «важный день», о котором они говорили с Дунканом? Мужчина лет сорока, с короткими рыжими волосами, тоже в костюме, перечисляет травмы так, словно это список покупок: множественные ушибы, множественные ссадины, множественные переломы. Что, черт возьми, случилось с этой женщиной?

Вообще я ненавижу больницы, но очень рад, что предыдущее воспоминание наконец закончилось. Мне становится плохо, когда я вижу картинки из совместной жизни Дженн и Дункана. В моем сознании она всегда жила только со мной.

А как он заботится о ней…

Вряд ли я когда-либо задумывался, на чем строились ее отношения с Дунканом, какой была их каждодневная жизнь. Но одно ясно как день: с ним все было гораздо спокойнее – и более стабильно, – чем со мной.

Он постоянно заботился о ней, всегда думал о ней в первую очередь.

– Вопросы есть? – спрашивает врач.

Я присматриваюсь получше – на бейдже написано: «Доктор Берден». Помню, Дженн о нем рассказывала. Он выглядит измотанным, но его глаза горят, когда он смотрит на студентов. Полагаю, Дженн тоже станет такой со временем – всегда готовой прийти на помощь, даже если падает от усталости.

Или стала бы такой.

Я глотаю слезы. Дженн поднимает руку, и доктор кивает ей.

– Какая из травм самая тяжелая? – спрашивает она.

Доктор подзывает ее ближе, и я незаметно пристраиваюсь рядом. Тело женщины представляет собой какое-то месиво, нога в гипсе, ступня омерзительного пурпурного цвета. На шее нечто вроде бандажа, закрепленного с двух сторон.

Интересно, каково это, когда в тебя врезается грузовик. Думаю, все заканчивается в один миг.

Свет начинает меркнуть.

Я никогда всерьез не задумывался о том, насколько коротка наша жизнь. В одно мгновение ты есть, а в следующее тебя уже нет. Как-то так.

– Вот зона с наибольшей опасностью, – отвечает доктор Берден, указывая на торс женщины. Я рассеянно смотрю вниз. – Серьезные ушибы грудной клетки, требуется интенсивная вентиляция легких.

Так странно, что под кожей могут происходить разрушительные процессы, которых никто не видит.

– Последствия автокатастроф могут быть просто чудовищными, – продолжает доктор Берден.

Мое сердце замирает.

В голове начинается пульсация.

Последнее, что я могу рассмотреть, когда комната начинает расплываться, – это профессиональный взгляд Дженн, прикованный к женщине.

Двадцать два

– Arepa, empanada, a la orden[35].

Она проходит мимо женщины с угольно-черными волосами, которая стоит за одним из множества открытых прилавков на пляже. Здесь продают кукурузные лепешки, – Дженн видела их на каждом углу в Колумбии, а еще манго, ананасы, кокосы, бананы – все виды прекрасных разноцветных фруктов и стаканчики для сока. На мгновение она поддалась искушению: в хостеле она выпила только чашку кофе, и теперь желудок начал урчать, требуя еды.

Но, взглянув на часы, она понимает, что времени нет, и ускоряет шаг. Дженн проходит мимо ярко-зеленых пальм, возвышающихся справа; слева – море цвета индиго, пестрое от лодок.

Пройдя по пляжу еще немного, она видит лачугу, о которой ей говорил мужчина в хостеле. Вокруг лачуги толпятся люди, они болтают, покупают билеты, и на мгновение Дженн охватывает тревога. Но потом она вспоминает, что ее испанский уже не так плох. А в самом начале, в Куско, она и двух слов связать не могла – даже смешно. Ее словарного запаса едва хватало, чтобы заказать кофе. Но со временем ситуация улучшилась. Чем чаще она заставляла себя говорить, тем проще ей становилось. Это было похоже на новый вызов самой себе: трудно зацикливаться на проблемах, когда постоянно приходится размышлять, какое время глагола использовать: Pretérito, Pretérito Perfecto или Imperfecto.

Дженн подходит ближе и умудряется протиснуться к входу. Лохматый темноволосый мужчина бросает на нее быстрый взгляд.

– Una ida[36], – произносит Дженн.

Через пару секунд она передает деньги за билет, и мужчина машет в сторону дряхлой моторной лодки. Лодка почти у берега, но, чтобы в нее забраться, придется пройтись по мелководью. Дженн направляется к суденышку и ступает в теплую, как парное молоко, воду. Сейчас она готова убить ради того, чтобы искупаться. Она уже вся вспотела в своем белом сарафане, а ведь еще нет и десяти.

Парень у лодки берет ее билет, бросает на него беглый взгляд, а потом указывает на рюкзак. Она передает ему вещи, и он закидывает их в лодку.

– Vamos, señorita[37], – говорит он, оборачиваясь к ней и протягивая руку.

Дженн хватается за нее и поднимается на лодку.

– Gracias[38].

– A la orden[39], – улыбается он.

Она занимает местечко на деревянной скамье. Лодка быстро наполняется людьми: мужчины, женщины, дети и еще один турист, судя по всему. Людей так много, что Дженн оказывается прижатой к правому борту. Она немного нервничает. Наверняка тут уже случались инциденты со смертельным исходом: на всей скорости из лодки запросто можно выпасть. Но она быстро подавляет беспокойство. Лодки непрерывно причаливают и отправляются обратно в море, высаживают людей и принимают на борт, мужчины перекликаются друг с другом, гудят моторы. Теплый ветерок щекочет лицо, и Дженн оглядывается на пыльный город, куда она приехала вчера вечером.

Прошло уже два месяца, а у нее до сих пор нет конкретного плана действий. Но, как ни странно, ее это вполне устраивает. Впервые в жизни она доверяет себя хаосу неизвестности. Как приятно делать только то, что хочется и когда хочется! После Мачу-Пикчу Дженн решила, что сейчас ей хочется больше солнца и меньше туристов из Британии. Поэтому она отправилась на север, в Колумбию. В Медельин.