Эмма Орци – Старик в углу (страница 4)

Следующий свидетель, констебль Томас Тейлор, заметил бедно одетого человека с лохматыми волосами и бородой, слонявшегося по вокзалу и залам ожидания во второй половине дня 10 декабря. Похоже, он наблюдал за платформой прибытия поездов из Тилбери и Саутенда.

Два отдельных и независимых свидетеля, удачно обнаруженные полицией, видели, как в среду, 10 декабря около 6.15 этот же плохо одетый человек вошёл в зал ожидания первого класса и подошёл прямо к джентльмену в тяжёлой меховой шубе и шапке, который тоже только что появился в зале. Вначале они разговаривали, причём никто не слышал, о чём, а вскоре ушли вместе. И никто не знал, в каком направлении.

Фрэнсис Сметхёрст очнулся от апатии и что-то шепнул адвокату, который кивнул в ответ с мягкой ободряющей улыбкой. Сотрудники отеля «Сесил» подтвердили прибытие мистера Сметхёрста примерно в 21:30 в среду, 10 декабря, в кэбе, с большим количеством багажа, и на этом обвинение завершило свою работу.

Присутствовавшие в зале суда уже видели, как Сметхёрст отправляется на виселицу. Одно лишь беспримесное любопытство заставило элегантную публику подождать и выслушать то, что скажет сэр Артур Инглвуд. Он, без сомнения, самый модный законник нынешних времён. Его расслабленное поведение, его протяжная речь вызывают дикую ярость, золотая молодёжь имитирует его манеры.

Даже в тот миг, когда шея сибирского миллионера буквально и метафорически висела на весах, по рядам зрителей пробежал смешок, когда сэр Артур вытянул свои длинные неуклюжие конечности и наклонился над столом. Он ждал, чтобы произвести впечатление, ибо сэр Артур – прирождённый актёр. И нет сомнений в том, что он добился результата, когда произнёс самым медленным, самым протяжным тоном:

«Что касается предполагаемого убийства некоего Уильяма Кершоу в среду, 10 декабря, между 18:15 и 20:45, ваша честь, я предлагаю вызвать двух свидетелей, которые видели этого самого Уильяма Кершоу живым во вторник днём 16 декабря, то есть через шесть дней после предполагаемого убийства».

Казалось, в суде разорвалась бомба. Даже его честь[15] был ошеломлён, и я уверен, что дама рядом со мной оправилась от неожиданного потрясения только для того, чтобы задуматься, стоит ли ей всё-таки откладывать званый обед.

– Что до меня, – добавил Старик в углу, с той странной смесью нервозности и самодовольства, которая заставила задуматься мисс Полли Бёртон, – ну, понимаете, я уже давно понял, в чём тут суть, и не был так удивлён, как другие.

Возможно, вы помните удивительный поворот в деле, который совершенно озадачил полицию – да фактически и всех, кроме меня. Синьор Торриани и официант из его отеля на Коммершл-роуд показали, что около 15:30 10 декабря плохо одетый мужчина ввалился в кофейную комнату и заказал чаю. Он был весьма любезен и разговорчив, поделившись с официантом сведениями о том, что его зовут Уильям Кершоу, что очень скоро весь Лондон будет говорить о нём, как он вот-вот благодаря неожиданному стечению обстоятельств станет очень богатым – и так далее, и так далее, чушь без конца.

Допив чай, он выбежал на улицу, и едва успел скрыться за поворотом дороги, как официант обнаружил старый зонт, забытый потрёпанным болтуном. Как принято в этом весьма респектабельном ресторане, синьор Торриани запер зонт в своей конторе на случай, если клиент вернётся и потребует свою потерю, когда обнаружит её. И действительно, почти неделю спустя, во вторник, 16-го, примерно в 13:00, тот же плохо одетый человек вернулся и попросил свой зонтик. Он заказал ланч и снова болтал с официантом. Синьор Торриани и официант описали Уильяма Кершоу, и их показания точь-в точь совпали с описанием, данным миссис Кершоу её мужу.

Как ни странно, посетитель оказался довольно рассеянным человеком, потому что на этот раз после его ухода в кофейной под столом официант нашёл бумажник. В нём были письма и счета, адресованные Уильяму Кершоу. Бумажник предъявили суду, и вернувшийся на свидетельскую трибуну Карл Мюллер легко определил, что он принадлежит дорогому и оплакиваемому другу «Виллиаму».

Это был первый удар, нанесённый обвинению. Довольно жёсткий, согласитесь. Дело начало рушиться, как карточный домик. Однако бесспорная встреча Сметхёрста и Кершоу и два с половиной часа туманного вечера требовали удовлетворительных объяснений.

Старик в углу сделал долгую паузу, удерживая девушку в напряжении. Он возился со своей верёвкой, пока не осталось ни дюйма, свободного от самых сложных и замысловатых узлов.

– Уверяю вас, – продолжил он, наконец, – что в тот самый момент вся загадка для меня стала ясна, как дневной свет. Я только удивлялся, с какой стати его честь тратит своё и моё время, досконально, по его мнению, допрашивая обвиняемого о его прошлом. Фрэнсис Сметхёрст, полностью избавившийся от дремоты, говорил слегка в нос и с почти незаметным намёком на иностранный акцент. Он спокойно отрицал версию Кершоу о своём прошлом; заявил, что никогда не носил имя Баркер, и, конечно же, тридцать лет назад не был замешан ни в каком деле об убийстве.

«Но вы знали мистера Кершоу, – настаивал его честь, – раз писали ему?»

«Простите, ваша честь, – тихо произнёс подсудимый, – насколько мне известно, я никогда не видел мистера Кершоу, и могу поклясться, что никогда не писал ему».

«Никогда не писали ему? – предостерегающе возразил его честь. – Это странное утверждение, поскольку в моих руках находятся два ваших письма к нему».

«Я никогда не писал этих писем, ваша честь, – так же тихо настаивал обвиняемый, – они написаны не моим почерком».

«Что мы можем легко доказать, – тут же вставил сэр Артур Инглвуд, передавая пакет его чести. – Вот несколько писем, написанных моим клиентом с тех пор, как он прибыл в эту страну, и некоторые из них были написаны у меня на глазах».

Как и заявил сэр Артур Инглвуд, доказать это не составляло труда, и подсудимый, по требованию его чести, несколько раз нацарапал несколько строк вместе со своей подписью на листе бумаги из блокнота. По изумлённому лицу магистрата было легко прочитать, что почерки не имели ни малейшего сходства.

Возникла новая загадка. Кто же тогда назначил встречу с Уильямом Кершоу на железнодорожной станции Фенчёрч-стрит? Обвиняемый предоставил вполне удовлетворительный отчёт о том, как он потратил своё время с момента высадки в Англии.

«Я плыл на «Царском Селе», – начал он, – на яхте, принадлежащей моему другу. Когда мы подошли к устью Темзы, был такой густой туман, что прошло двадцать четыре часа, прежде чем решили, что причаливать безопасно. Мой друг, русский, вообще не сходил на берег; его настолько пугала эта страна туманов, что он немедленно отправился на Мадейру.

Я действительно сошёл на берег во вторник, 10-го числа, и сразу же сел на поезд до города. Я позаботился о своём багаже и кэбе, как уже говорили вашей чести носильщик и кэбмен; затем я захотел найти буфет, чтобы выпить бокал вина. Я прошёл в зал ожидания, и там ко мне обратился человек в убогой одежде, который начал рассказывать мне вызывающую жалость историю. Кто он такой, я не знаю. Он представился старым солдатом, который верой и правдой служил своей стране, а теперь вынужден голодать. Он умолял меня отправиться вместе с ним в его квартиру, где я мог бы увидеть жену и голодающих детей и удостовериться в правдивости и трогательности его рассказа.

Ну, ваша честь, – добавил подсудимый с благородной откровенностью, – это был мой первый день в старой стране. Я вернулся через тридцать лет с карманами, полными золота, и первое, что услышал – эту печальную историю. Но я деловой человек, и не хотел, чтобы меня водили за нос. Я вышел вместе с просителем на туманную улицу. Некоторое время он молча шагал рядом со мной. Я не имел ни малейшего представления, где нахожусь.

Внезапно, обратившись к нищему с каким-то вопросом, я тут же понял, что сей джентльмен позволил мне ускользнуть. Вероятно, обнаружив, что я не расстанусь с деньгами, пока лично не увижу голодающих жену и детей, он предоставил меня моей судьбе и отправился на поиски более легковерной наживки.

Место, где я оказался, было мрачным и безлюдным. Ни кэба, ни омнибуса[16]. Я повернулся и попытался вернуться на вокзал, но оказался в ещё более сомнительных и пустынных районах, безнадёжно затерявшись в тумане. Стоит ли удивляться, что прошло два с половиной часа, пока я бродил по тёмным и безлюдным улицам; единственное, что заслуживает изумления – что мне в конце концов удалось найти станцию. Вернее, полицейского, указавшего мне дорогу – оказалось совсем недалеко».

«Но как вы объясняете, что Кершоу в точности знал о вашем местопребывании? – по-прежнему не унимался его честь. – А также знал точную дату вашего прибытия в Англию? Как вы, собственно, объясняете эти два письма?»

«Я не могу ничего объяснить, ваша честь, – тихо ответил обвиняемый. – Я доказал вам лишь то, что никогда не писал этих писем, и что этот человек... э-э... Кершоу, верно? – не был убит мной».

«Можете ли кто-нибудь здесь или за границей знать о ваших передвижениях и о дате прибытия в Англию?»

«Мои бывшие сотрудники во Владивостоке, конечно, знали о моём отъезде, но никто из них не мог написать эти письма, потому что ни один не знает ни слова по-английски».