Эмма Коуэлл – Последнее письмо из Греции (страница 51)
– С тобой, дорогая Софи. Она с тобой.
Мама гладит меня по лицу, и ее всеобъемлющая любовь окружает мое сердце.
– Как и я. Всегда с тобой. Поищешь меня и всегда найдешь. А теперь иди.
Она исчезает, как и лестница. Я остаюсь, стоя на светящемся шаре, словно на поверхности звезды. Она пульсирует вокруг меня, становясь все ярче. Я прикрываю глаза, не в силах выдержать интенсивное сияние.
И снова меня поглощает тьма.
Светильники, встроенные в потолок, запах дезинфицирующего средства, мои глаза тяжелеют, едва открываются. И боль. Тело разваливается от нестерпимой боли в каждом уголке, как будто меня придавило бульдозером.
Пока сон не рассеялся, я лежу неподвижно, окутанная дымкой. Будто кто-то вложил мою душу в сломанное тело, и они ждут воссоединения. Разум свыкается с настоящим, я слышу электронные гудки, отмечающие пульс, биение сердца. Моего.
Рука не поднимается, постепенно различаю провода и трубки, маску, закрывающую лицо, запотевший от дыхания пластик. Пытаюсь сесть – и меня охватывает страх: от самого незаметного движения в голове возникает боль, и глаза сами смыкаются. Говорить не могу, только плакать. Горло пересохло и сжимается. Глотать больно. Мне удается снова открыть глаза. Я завернута в простыню, левая рука в гипсе.
Вижу темные волосы Тео, его голова лежит рядом с другой моей рукой, к которой прикреплена капельница. Следуя взглядом за трубкой, вижу стойку для капельниц. Я двигаю пальцами, чтобы дотянуться до Тео, – сил нет.
– Тео.
У меня получается, но я плачу так сильно, что почти надеюсь, что он не шевельнется, не желая слышать, что за этим последует.
Я не знаю, что произошло, и не хочу знать. Он вздрагивает, его лицо искажено тревогой. Темные круги под зелеными глазами, щетина на подбородке.
– Софи
Тео робко трогает мое лицо, боясь причинить боль, будто я фарфоровая. Малейшее движение посылает круги боли нервным окончаниям. Он встает, открывает дверь в коридор и, кого-то позвав, быстро возвращается. Нет, я не хочу слышать новости от врачей – лучше лежать тихонько в страданиях. Пока я не знаю ничего, кроме физической боли, я справлюсь.
Шейный бандаж, горячий и липкий, раздражает кожу. Застежка цепляется за волосы. Я плачу, и Тео гладит меня по лицу. Маска душит, и я оттягиваю ее в сторону. Мы переглядываемся, и я вижу в его глазах страх. Хочу задать вопрос, боясь услышать ответ, но в комнату уверенно входит врач.
– Софи, – начинает он тепло, но деловито. – Я доктор Галанос. Как вы себя чувствуете?
– Все болит, – хриплю я в ответ.
Вытащив из кармана фонарик, он светит мне в глаза, от чего зрачки болезненно сужаются.
Я вожу глазами за его пальцем, и он, похоже, доволен. Он осторожно поворачивает мою голову слева направо, сняв сброшенную кислородную маску, и расстегивает шейный бандаж.
У доктора – залысины, смуглая кожа, на руках видны печеночные пятна. Я сосредоточиваюсь на мелочах.
– Вы помните, что произошло?
Я качаю головой, снова морщась от боли. Он что-то регулирует на мониторе рядом с капельницей. Хочется какого-то сильного средства, чтобы тело онемело.
Тео и врач пристально смотрят на меня, и я начинаю вспоминать, выпучив от страха глаза.
– Я упала… с лестницы.
Доктор Галанос серьезно кивает.
– И вы беременны, срок десять недель?
Чувствую, как Тео сжимает мою руку, но не могу посмотреть ему в глаза, зная, что он не хочет этого ребенка, а я хочу. Отчаянно. Не ради мамы, Тео или Григора, ради себя.
Разрешая Тео сжимать мою руку, не обращая внимания на иглу в вене, я в ответ держусь изо всех сил, ожидая новостей. Я прикрываю глаза, и по щекам катятся слезы.
«Пожалуйста, кто-нибудь, верните мне ребенка».
Шуршание бумаг, доктор проверяет записи… Тишина хуже стрел, пронзающих тело.
– Вам повезло, очень. С ребенком все в порядке, – говорит врач.
Я широко распахиваю глаза и, судорожно глотнув воздуха, смотрю на Тео. Он поворачивает голову, чтобы заглянуть мне в глаза, чувствуя невероятное облегчение. Тео крестится, показывая, как он волновался и сколько прочитал молитв, пока я была без сознания.
– Вы тоже не сильно пострадали, есть небольшое кровотечение. При падении вы инстинктивно защищали живот.
Доктор Галанос показывает на гипсовую повязку, скрывающую сломанную руку.
– И у вас небольшое сотрясение. Счастье, что опасность обошла и вас, и ребенка. Последние сутки вы то засыпали, то просыпались. На голове у вас шишка, но об этом не беспокойтесь. Важен отдых.
Я снова смотрю на Тео – как он измучился, пока я лежала в забытьи… Я сжимаю его руку, как слабое извинение за тот ад, к которому я его привела.
– Когда можно будет поехать домой? – спрашиваю я, отчаянно желая покинуть больничную обстановку.
Знаю, что оставаться в Греции нет смысла. Грустно, это я как раз не забыла – самые горькие воспоминания целы.
Доктор сверяется со своей картой и стучит по каркасу кровати.
– В Англию? – спрашивает он.
– Да, – отвечаю я и краем глаза вижу, как Тео поворачивает голову, но продолжаю смотреть на доктора.
Доктор небрежно пожимает плечами.
– В путешествие можно отправиться где-то через неделю, но вы должны отдохнуть, а там посмотрим. Из больницы выйдете, может быть, дня через два, а может быть, придется задержаться. Я хочу еще раз сделать УЗИ, чтобы проверить ребенка.
Я улыбаюсь, избавляясь от испуга и напряжения.
Доктор уходит, договорившись, что сканирование проведут в течение часа. Я смотрю на Тео и смятение, отразившееся на его выразительном лице.
– Прости, я тебя перепугала.
Он отмахивается, чтобы я замолчала, и смотрит в окно.
Ему тут делать нечего, и, хотя я ценю его внимание, продолжать это нет необходимости. Мы объяснились и уже попрощались. Повернувшись, он возвращается ко мне с серьезным лицом.
– Нет, Софи
Он говорит, и у него перехватывает дыхание.
– Я никогда не испытывал такого ужаса. Увидев тебя без сознания, я понял: будущее украдено. Потом думал о нашем ребенке. Всего этого я лишусь. Я не смогу жить без тебя, Софи. Ты самое дорогое в моей жизни. И наша семья. После того, что произошло, я не хочу тебя терять. Я был неправ, и мне стыдно. Как подумаю, что мог все потерять, понимаю, что хочу жить с тобой, подарок у нас уже есть. Мне нужны и ты, и ребенок. Я не хочу жить без вас обоих. Сможешь ли ты меня простить?
Он нежно кладет руку на мой живот, глядя на него, словно видит то, что внутри. Я вижу, как он борется с мучениями, и словно последний фрагмент головоломки встает на место.
– Понимаю, Софи: тебе трудно поверить, но я докажу, что ничего другого я для нас не желаю. Оставайся со мной в Метони, у нас будет хорошая семья, если ты этого хочешь.
Он смотрит на меня: приму ли я его извинения.
– Правда? Но ты же всегда говорил, что не хочешь детей. Я не заманиваю тебя в ловушку – я не из таких. Я вполне смогу вырастить ребенка одна. Тебе не нужно ничего предлагать, если не хочешь.
Он с любовью смотрит на живот, который сильно увеличится. Я должна убедиться, что решение серьезное.
– Я никогда не дам тебе повода усомниться. Это как подарок мне, нам. Как ты говоришь, приехав в Метони, ты нашла то, что не искала. Теперь это случилось и со мной. Я и не подозревал, что буду мечтать о ребенке, но теперь, когда у нас появился шанс, я хочу этого всей душой. Потому что это ты. И я. И я люблю тебя больше всего на свете.
Несмотря на не отпускающую боль в конечностях, тело облегченно расслабляется. Я верю Тео. Мы оба потерялись и нашли друг друга, словно пропавшие фрагменты одной головоломки.
– Какое странное чувство – я люблю ребенка, которого еще не видел…
Он качает головой, словно изумляясь силе ощущения.
– Пока ты спала, я понял, что испытываю отцовские чувства. Раньше я боялся этой мысли, не думал об этом. Когда я был молодым и глупым, разбил сердце Селены. Я избегал долгих взаимоотношений, не хотел рисковать и разочаровывать ребенка, как было со мной и родителями. Мне стыдно вспоминать, как я вел себя с женщинами и с тобой. И понял, если я тебя брошу, чем я тогда лучше матери? Да, история повторяется, как у отца и Линдси, но мы-то знаем, что было раньше. Мы другие. Этот ребенок – частица нас, нашей любви, начало совместной жизни. Я изменился благодаря этому человечку, получившемуся из печальной истории, но теперь это наша самая большая любовь, наше будущее. Вы для меня самые важные люди в жизни.
Теперь можно отдохнуть от бесконечных страданий и страха. Уверенность в его словах, как бальзам на душу и израненное сердце.
– Мы сделаем это вместе. Только ты и я, – твердо отвечаю я.
– Кто-то спас и тебя и его, я уверен, – говорит он.
– Его? Откуда ты знаешь, что это мальчик?