Эмма Коуэлл – Последнее письмо из Греции (страница 44)
Тео обнимает меня, и я прижимаюсь к нему.
Мне больно отрываться от надежного приюта, который я так долго искала, да, можно сказать, и не искала. Если я не смогу жить с ним в Метони, то мы вообще не будем вместе, а я пока не уверена, что на это решусь. Похоже, мы вынуждены повторить историю родителей, обреченных судьбой жить в муках, жалея о несбыточном.
Глава 29
Звонок в дверь отрывает меня от ноутбука. Я просматриваю письма от потенциальных клиентов, сняв с Тифф обязанности администратора. Мы готовимся обслуживать гостей на презентации книги, организованной компанией Таши.
Формы с тортами стоят в духовке, ждут, когда я их наполню смесью спанакопита для канапе, навеянной греческим базаром в Метони, и источают божественный аромат.
Вот уже больше месяца, как я вернулась и с головой ушла в работу, но не могу смириться с тем, что до сих пор не виделась с Ташей. Ссора с подругой и родной душой переносится тяжело. Больнее, чем разлука с Тео, что тоже нелегко.
Таша перенесла извлечение яйцеклетки и имплантацию эмбриона, и мне мучительно больно, что в тот день меня не было с ней рядом, хотя я предлагала поддержку. Но она нарочно пропустила мои сообщения, и я опоздала.
Она намеренно со мной не общается, жестоко наказывая за ссору. Мне стыдно из-за того, что я наговорила в порыве гнева, набросившись на ее мать. Но молчание после нашей ссоры превратило гнев и обиду, которые я чувствовала к ней и из-за тайной жизни мамы, в грусть. Мне без них плохо. Но с одной из них я сегодня помирюсь.
Перед домом стоит Таша, и, когда я иду по коридору, вижу через стеклянную панель двери знакомый силуэт. Поглубже вздохнув, я распахиваю дверь, и мы смотрим друг на друга, пока это становится невыносимо.
– Прости меня… я плохая подруга. Я так по тебе скучаю.
Я обнимаю Ташу, а она прижимает меня к себе.
– Нет, это я плохая подруга. Ты ни в чем не виновата. Это я дура, эгоистка и ревнивица.
– Это я эгоистка, шляюсь по Греции, когда должна тебе помочь. И пропустила все процедуры. Прости.
Она отстраняется и смотрит на меня.
– Ладно, мы обе эгоистичные дряни, я вообще не вписываюсь ни в какие рамки – не позволила тебе пойти со мной. Прости, я нарочно не пустила тебя в больницу. А так хотела, чтобы ты была рядом, – только расстроила и себя, и тебя. Простишь ли ты меня?
– Только если ты простишь меня.
– Договорились!
Она меня обнимает, и все само становится на свои места.
– У нас с тобой столько дел, я даже инструменты припасла.
Она копается в большой сумке и достает рулоны скотча, папиросную бумагу и этикетки, а с пола поднимает упаковку пузырчатой пленки.
– Господи, зачем все это? – спрашиваю я, беря у нее тяжелую сумку и провожая на кухню.
– Разберем гардеробную мамы Линс. Вместе. Сама ты это не потянешь. Я слишком хорошо тебя знаю.
Я с облегчением вздыхаю, несмотря на страх от одной только мысли. У меня было время, когда я вернулась из Метони, но я не могла справиться с этим в одиночку. Моя мама была и Ташиной матерью, нам нужно пройти через это вместе.
Приземлившись в Англии, я представляла жалкое зрелище. Буквально больная от разлуки с Тео. Организм разладился во всех отношениях. Инфекция, которую я подхватила тогда в Греции, вернулась, будто мстила за то, что я уехала из Метони. Желудок отказывался успокаиваться.
Вряд ли это произошло из-за смены климата, но тем не менее. После возвращения я выглядела ужасно. Лишние килограммы, появившиеся от роскошных греческих продуктов, пропали, кожа стала пепельно-серой, загар сошел. После бесчисленных чашек имбирного чая тошнота, кажется, утихла.
Помимо огромного количества административных дел на работе, требовавших наверстать упущенное, я сходила в полицию, чтобы разобраться с Робертом. После передачи распечаток электронных писем и сообщений представила суровую реальность его агрессивного и откровенного эмоционального насилия. Когда я перечитывала переписку, на меня нахлынули ужасные воспоминания о его поведении, словно последний штрих изгнания нечистой силы. Мой и без того неспокойный живот скрутила судорога отвращения.
Но с этим покончено, и с вынесенным судебным запретом я чувствую прилив сил, благодаря предпринятым шагам я сотру Роберта из своей жизни. Таша бы мной гордилась. Я могу принимать решения самостоятельно.
Разгрести хаос прошлого на пути в будущее – все равно что принять очистительное лекарство. Хотя мне трудно здесь без Тео, у нас есть видеозвонки, чтобы пережить эти дни, пока я не вернусь в июне в Грецию. В возможности смотреть ему в глаза и с ним вместе на закат есть хоть какое-то утешение. Сейчас в Метони сильно потеплело, и он так много работает. Море снова проявляет неслыханную щедрость, как в прошлом, когда оно подарило нам друг друга.
Начинается обратный отсчет до моего возвращения. Ненавижу подгонять время, но отчаянно хочу быть там. Мысль о прикосновении к его коже вызывает у меня нетерпеливый прилив удовольствия.
Вдоль стен выстроились картонные коробки, скрывшие массу разноцветной одежды. Вещи завернуты и с любовью сложены вместе с воспоминаниями в папиросную бумагу. Работа почти закончена.
Мы с Ташей сидим на полу, скрестив ноги, потягивая чай и оценивая проделанную работу. Гардеробная после уборки опустела. Плечики на месте, пустые, металлические рейки, на которые нечего вешать. Призрачные оболочки, населявшие мамин шкаф, убраны, бессмысленные сувениры, вызывающие воспоминания, спрятаны. Сцена наших детских игр с переодеванием, укромные уголки для пряток открыты и обнажены. Но повсюду запах ее парфюма, как будто она здесь, с нами.
– Ты на самом деле хочешь прочитать? – спрашивает Таша, когда я смотрю на яркую упаковку маминой посылки, оставленную для меня у адвоката.
Ту, что я не решилась открыть после ее смерти.
Я готовлюсь к откровению, хотя знаю, что внутри – письма Григора. Тайное свидетельство их тридцатилетней любви. В то время рана еще не затянулась, и я отложила ее последний дар, мне хотелось как-то остановить неизбежное: окончательное подтверждение, что она умерла. Тогда было очень много дел, отложенных на потом: я была не в силах разобраться со всем сразу. Но теперь пора.
Я тяну за ленту, и аккуратная стопка рассыпается. Внутри письма сложены, словно указатель их с Григором любви. А я нашла свою любовь без указаний, нас с Тео свел случай. Хотя я до сих пор не придумала, как быть дальше.
– Веришь ты или нет в духов, судьбу или что-то еще, только вам суждено быть вместе, Соф, – улыбается Таша, но выражение ее лица грустное. – Знаю: ты его любишь. И тебе без него плохо. Похоже, тебе нужно переехать. Сделай для разнообразия хоть что-нибудь для себя.
Она смотрит на меня, наслаждаясь моим удивлением неожиданной перемене ее настроения.
– Но как? Я хочу быть с ним больше всего в жизни. Но это значит бросить все привычное – не знаю, смогу ли я.
– Сможешь. Не жалей, что выбираешь для себя счастье, – говорит она, сжимая мою руку.
– Получается, что все на его условиях. Я жертвую очень многим – практически всем, – включая любимую работу. А это все, что мне осталось. Я пытаюсь подключить разум, а не только чувства, но не знаю, права ли я. Я зареклась обращать внимание на призраков и духов, но мне нужна подсказка, что делать. До сих пор ничего не вижу.
– Я хочу, чтобы ты была счастлива, и если придется переехать, ну что ж. Хотя мне не особенно нравится, что ты будешь крестной у черта на рогах.
Я улыбаюсь, и вдруг сердце подпрыгивает, когда я понимаю, о чем она.
– Погоди! Да что ты говоришь! Неужели? – визжу я, когда она кивает, подтверждая тайну, и сияет.
Я бросаюсь к ней на шею, и мы обе заливаемся радостными слезами.
– В жизни не слышала ничего лучшего, – рыдаю я.
Я смотрю на Ташу. Годы ее боли и потерь, которые мы пережили, когда ЭКО не сработало, иногда были слишком невыносимы даже для ее жизнерадостной натуры. Но она выстояла, и, наконец, впереди замаячило счастье.
– Пока рано о чем-либо говорить, шесть недель, но у меня близнецы. Как могла скрыть это от тебя! Труднее всего было молчать, но, как видишь, тайны бывают приятными. Ангус настаивал, чтобы я позвонила тебе сразу, но мы же поругались. Я ждала, вот помиримся, сяду перед тобой и официально спрошу: будешь их крестной?
Я глотаю воздух сквозь слезы радости. Меня переполняют чувства, мы так долго ждали этого дня. Не зря я ставила свечки в Метони и молилась. Близнецы!
– Мама была бы счастлива, – говорю я. – Прости, что я позволила заниматься уборкой – в твоем-то состоянии. Тебе нужно лежать на спине, прислушиваясь к чудесным ощущениям.
– Дорогая, конечно, буду, и как можно больше. Но сначала прочитай мне какое-нибудь письмо Григора. Я сгораю от любопытства.
– Поздравляю, моя замечательная «залетевшая» подружка, – смеюсь я. – Жаль, что не можем выпить шампанского, но я никогда не была счастливее, что не надо откупоривать бутылку. Ведь ты официально «завязала».
– Милая, но ты-то можешь, расскажешь мне, какое оно на вкус.
– Нет, не отважусь, а то опять вывернет наизнанку. Мне дурно от одной мысли о выпивке. С тех пор, как приехала, не было никакого желания.
Как только я произношу эти слова, в голове что-то щелкает. По Ташиному выражению лица вижу: она думает о том же.
– Соф… сколько ты уже здесь, четыре, пять недель? И там три. И, зная, что в первый день цикла ты лежишь в постели пластом, как Мэрилин Монро, может, я чего-то не понимаю, но… месячные у тебя были как раз перед отъездом в Грецию и…