Эмма Хэзерингтон – И вот настало Рождество (страница 2)

– Зачем так себя наказывать? – шепчет он. – Разве ты недостаточно страдала?

– Я пока не готова, – шепчу я в ответ. – Сегодняшний вечер – мой максимум, Карлос. Лучший план – это отсутствие планов, как и раньше. С завтрашнего дня я ухожу в долгий отпуск, а когда вернусь, вся эта суета уже закончится. Я буду свежей и отдохнувшей и смогу с новыми силами взяться за работу.

Он морщится, карие глаза обеспокоенно блестят. Его очки запотевают от жара, так что он снимает их и принимается протирать.

– Никто не ждет, что ты будешь к себе так строга, Роуз, – напоминает он мне, и его лоб рассекает тревожная морщинка. – И не говори, что у тебя есть Джордж. Он не считается.

Я потягиваю коктейль и оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто из наших коллег не слышит этого разговора. К счастью, большая часть из них занята: они поют, используя бутылки из-под шампанского в качестве микрофонов, и раскачиваются в такт музыке. На какое-то мимолетное мгновение мне хочется стать такой же молодой, такой же счастливой. Бесстрашной и беззаботной, с миром, лежащим у моих ног.

Согласно версии для коллег в нашем небольшом агентстве, я оставляю шумную городскую суету, чтобы провести Рождество с пожилыми родителями и любящей сестрой, на севере, откуда я родом. Все так думают уже несколько лет, с тех пор как я появилась в Дублине с собакой и разбитым сердцем. Моих сил хватило только на то, чтобы найти работу, и я смогла забраться на верх карьерной лестницы в достаточно короткий промежуток времени.

– Джордж будет со мной, куда бы я ни отправилась и что бы ни делала, – говорю я своему бизнес-партнеру, выдавливая улыбку. – Он отличная компания.

Карлос закатывает глаза.

Я продолжаю:

– Он предпочитает корм модному ужину с индейкой, он не напивается, но все равно спит большую часть дня. Мой Джордж – идеальная компания на Рождество.

– Хочешь сказать, у тебя не бывает желания бросить его и разнообразия ради съездить куда-нибудь на юга, м-м?

Притворно ужаснувшись, я прикладываю руку к сердцу.

– Мы с Джорджем одна команда, Карлос. Мы идем в комплекте. Мы…

Я хочу сказать «семья», отчего желудок скручивает. Я вспоминаю свою настоящую семью на севере, семью, с которой я лишь мечтаю отпраздновать Рождество, как раньше.

– Ты звонила маме, говорила ей, что снова будешь одна? – спрашивает Карлос, словно прочитав мои мысли.

– Нет.

– Саре?

Я качаю головой.

– А собираешься?

Я снова качаю головой.

– Ох, Роуз.

– Я пока не могу им сказать, – я понижаю голос ровно настолько, чтобы меня можно было расслышать за раздражающей праздничной музыкой. Заразительный смех, который прежде пролился бы на мою душу, словно бальзам, сейчас лишь напоминает мне о собственной несчастности. – Она будет разочарована, когда узнает, что я снова хочу провести Рождество одна. Не хочу этого слышать. Но я должна, Карлос. Мне так нужно.

Он отворачивается. Я знаю, что он скажет.

– Ты же понимаешь, что когда наконец созреешь провести Рождество в кругу семьи, уже может быть слишком поздно. Ведь прекрасно знаешь, и я знаю, как жизнь может перемениться в одно мгновение.

Я замираю. От одной мысли сердце падает в желудок.

– Я понимаю, Карлос. Хорошо понимаю, – вздыхаю я. На языке крутится признание. – Не злись, но мне привиделось вот только что, будто я его видела. Это был просто кто-то похожий. Я знала, но все равно…

Карлос пытается меня перебить, но я продолжаю говорить.

– Слушай, я и без тебя понимаю, что это глупо и жалко. Я знала, что это не может быть он, но все равно не удержалась. Подошла поближе.

– Ты поэтому так себя вела?

– Да, – киваю я, чувствуя, как подступают слезы.

– Дорогая, мне так жаль, – говорит Карлос. – И это не глупо. И не жалко. Это душераздирающе. Держись.

В горле пересыхает. Пора бы мне убираться отсюда.

– Я была так близка к тому, чтобы опозориться. И когда этот мужчина обернулся… Боже, Карлос, неужели я с ума схожу? Это был муж новенькой, Элис. Но на мгновение, одно прекрасное мгновение, я позволила себе вообразить, что он здесь.

Я закусываю губу и отвожу взгляд. Не буду сегодня плакать, и плевать, что от пары коктейлей эмоции прорываются наружу. За закрытыми дверьми я выплакала перед Карлосом все слезы, пытаясь справиться с потерей Майкла, но не тут. Не на глазах у всех.

– Роуз, ты меня убиваешь, – отвечает Карлос и слезает со стула, чтобы оказаться ближе. – Ты умница, держишься молодцом. Маленькими шажочками, помнишь? Знаю, как тяжело тебе быть здесь и держать лицо.

Я оглядываю комнату. Моя команда – вся моя жизнь. Да, мне больно, но я бы ни за что не подвела их. Я обязана была прийти и поблагодарить их за еще один прекрасный рабочий год. Я пообещала себе, что для них я буду смелой, пусть и придется танцевать и улыбаться, хотя хочется свернуться в клубок и притвориться, что Рождества не существует.

– И если ты правда считаешь, что одиночество поможет тебе пережить праздники, – говорит Карлос, – то я не буду разубеждать. Но не думай, что это неизбежность, милая. Так будет не всегда.

– Знаю, знаю, – я умудряюсь выдавить улыбку. – Может, это последнее Рождество, которое мне захочется провести в одиночку.

Карлос кивает и стискивает мою ладонь. Его лицо хочется рисовать – столько углов, и прямых линий, и очки, которые наверняка стоят больше, чем весь мой наряд.

Я чувствую, что он хочет сменить тему. Заставить меня снова улыбнуться. Его выдает выражение лица, уже не серьезное и сочувствующее; он принимается покачиваться и щелкать пальцами в такт музыке. Я узнаю Марайю Кэри.

– Ты эту песню заказал, признавайся? – спрашиваю я, морща нос. Чувствую, как изнутри пробивается настоящая улыбка.

– Конечно, нет.

– Немного жестоко, тебе не кажется? Если учесть слова. «Все, что мне нужно на Рождество, – это ты»? – я смеюсь, хотя мне хочется разрыдаться. – Ненавижу эту проклятую песню[1].

Он поднимает руки и начинает пританцовывать, продолжая щелкать пальцами в такт.

– Потанцуем? Ты обещала. А потом я сделаю вид, что ты подхватила какой-то вирус и ушла домой отлеживаться, как мы и договаривались.

– Ладно, ладно, как скажешь, – отвечаю я. Хоть для меня это и самое тяжелое время в году, но бизнес есть бизнес и по счетам надо платить, поэтому иногда грусть приходится задвигать на второй план. – Один танец, и я ухожу.

Глаза у него загораются. Я вдруг замечаю двойника Майкла: в руке он держит бокал пива, вторую сунул в карман. Я чувствую на себе его взгляд, но не обращаю на это внимания. Как бы мне ни было грустно и одиноко, флиртовать ни с кем я не собираюсь, тем более с женатым мужчиной.

Мы проталкиваемся сквозь яркую веселую толпу, они подпевают и танцуют так, будто им плевать на все вокруг. И я тоже танцую.

Тело движется, но внутри хаос.

Все, что мне нужно на Рождество, – снова стать собой, но даже волшебство праздника не может исполнить это желание.

Джордж, большой комок черно-белой шерсти, приветствует меня у двери, вывалив огромный слюнявый язык. Несмотря на раздрай в душе, я наклоняюсь к нему, не успев даже снять пальто.

Я треплю его по ушам, и в ответ он едва ли не мурчит.

– Давай тебя покормим, да?

Несмотря на мысли о Майкле, чуть не вызвавшие у меня паническую атаку, сегодня все прошло на удивление хорошо. Насколько это возможно для рождественской вечеринки. Я успешно врала или уклонялась от сложных вопросов о том, как я собираюсь провести выходные, и вовремя ушла: приятное опьянение еще держалось, и я надеялась, что легкий шум в голове поможет быстро уснуть.

Но вот я дома, и передо мной – две недели ежегодного отпуска, а необходимость провести Рождество в одиночку снова выбивает у меня почву из-под ног.

Что я буду делать целых две недели, пока весь мир тусуется так, словно на дворе 1999 год? И до самого «большого праздника» еще десять дней. Почему я просто не зарылась, как обычно, в работу?

Раньше я любила это время года.

Скромное детство так и пестрит воспоминаниями о семейных посиделках в нашем старом разваливающемся домике на ферме: вот папа разжигает в гостиной камин, а мама поет – так себе – за чисткой капусты и морковки.

Моей обязанностью было украшать. Я брала на себя не только елку, я создавала магию Рождества в каждой комнате, а особенно гордилась убранством обеденного стола. Я была невероятно щепетильна к плодам своих трудов с тех пор, как научилась держать в руках клей-пистолет и рассыпать блестки. Я даже помню, как выиграла приз в школе за настольное украшение в виде красивого заиндевевшего пня с красной свечой посередине. В тот день я прибежала домой и поставила его на наш стол, уже любовно накрытый к ужину.

Рождественским утром мы с моей сестрой Сарой варили горячий шоколад и разносили его соседям. Эта традиция сохранилась и во взрослой жизни, и где бы мы ни были, на Рождество дом всегда был в наших сердцах.

Больше нет.

Несколько последних лет, с тех пор как потеряла Майкла, я проводила Рождество с выключенным телевизором. Компанию мне составляли Джордж и алкоголь – выпивка притупляла боль. Чувство было такое, словно я стою перед высоченной стеной, которую мне никак не перелезть, а снести ее не стоит и пытаться. Мне говорили, что мать Майкла, Эвелин, тоже в это время года впадает в оцепенение. Я навещала ее после несчастного случая, но до нее было не достучаться, а совесть не позволяла мне давить и настаивать. После его смерти она ото всех закрылась и никого не пускала. Даже меня.