Эмма Хэзерингтон – И вот настало Рождество (страница 4)
Это, признаюсь, меня задело, но обратного пути нет. Я еду. Прямо вот в ближайшие несколько секунд, если она перестанет мне написывать.
Это решение далось мне непросто. Но сумки собраны, машина заправлена, и Макс готов к путешествию. Хелена знает, как на меня надавить, поэтому я должен держаться изо всех сил и стоять на своем.
Все еще не могу поверить, что я это делаю.
Я оглядываю дом, который когда-то любил всем сердцем, и напоминаю себе, что это – Рождество в одиночестве – в общем-то моя вина. Как и я, дом потерял душу, стал лишь оболочкой без сути. Гостиная, прежде яркая и праздничная, теперь такая же голая, как деревья в саду. За последние два года я совсем перестал ухаживать за двором, и высокие плакучие ивы посерели и зачахли.
Теперь внутри все белое и педантично вычищенное, все на своих местах. Ни пластиковых игрушек на полу, ни крошечных кроссовок на полу в коридоре, ни грязно-розовых ботинок у задней двери. В кухне ни макарон с сыром, ни хлопьев на завтрак. Мой дом выполняет свои функции: служит мне офисом с запасной комнатой и местом, где можно поесть и поспать, но не более.
Он больше не кажется мне родным. Повсюду фотографии Ребекки: на столике в прихожей, на камине в гостиной, на стенах в столовой. На них запечатлены столько стадий ее жизни… Первое Рождество, когда она, перепуганная, сидит на коленях у Санты. Первая поездка на крошечных американских горках, и уже
Я пялюсь в пустой угол, где раньше в это время года гордо возвышалась елка, украшенная маленькими ручками, в окружении кучи красных, зеленых, золотых и серебряных подарков. А в рождественское утро мы открывали их, разрывая упаковочную бумагу.
Даже телевизор сводит меня с ума. Я закрываю глаза и вижу ее в уютной пижаме: она сидит в кресле, свесив с подлокотника ноги в праздничных тапках, и смотрит бесконечные рождественские фильмы: «Один дома», «Снеговик»…
Все, хватит. Пора ехать.
Телефон снова пищит. Не сомневаюсь, что это Хелена, но времени проверять нет. Нет, но все же проверяю. Как и всегда.
Я считаю до трех, прежде чем ей ответить.
Это чистая правда.
отвечает она.
Я обхватываю руками голову и ненадолго присаживаюсь, хочу снова все обдумать.
Она единственный человек в мире, кому я сейчас нужен. Моя дочь в другой стране, играет в счастливую семью со своей матерью и отчимом. И все. Остались только мы с Хеленой и Максом – против всего мира.
Но этого недостаточно. Как может быть достаточно?
Я утыкаюсь лицом в ладони и закрываю глаза, но за веками вижу только заплаканное лицо Ребекки в тот день, когда мы прощались в аэропорту полтора месяца назад.
Она не хотела со мной расставаться. И я не хотел, чтобы она уезжала. Неужели я поступлю точно так же с Хеленой? Причиняю ли я ей такую же боль, оставляя одну на Рождество?
Ох, Ребекка. Как мне пережить праздники без тебя?
Немыслимо. Хочется что-нибудь разбить. Не Рождество, а настоящее чистилище. Что же мне делать?
Может, остаться в Белфасте и смириться с тем, что так теперь будет всегда? Будем только мы с Хеленой и Максом, в этом истосковавшемся по любви доме с белыми стенами, в котором я, кажется, забочусь обо всех вокруг, кроме себя. Будет только мучительное существование, осознание, что я не могу быть настоящим отцом ребенку, живущему на другом конце света, на другом конце провода, но все равно придется улыбаться и притворяться перед всеми, будто все хорошо.
Ну уж нет. Не могу оставаться здесь. Не хочу проводить Рождество без своей дочери.
Макс уже ждет в машине. Я медленно выдыхаю, хватаю ключи и закрываю дверь, пока Хелена не успела меня к чему-нибудь склонить. Мне нужно передохнуть, и она это знает. Мне будет полезно уехать, чтобы моя психика не расшаталась окончательно.
– Графство Донегол, малыш Макс, – говорю я своему шестилетнему приятелю – ну, сорокадвухлетнему, если переводить на человеческие годы, и сейчас, пожалуй, он единственный, кто удерживает меня на плаву. Ну, Макс, Хелена и двенадцать клиентов, которые каждую неделю делятся со мной своими проблемами и напоминают, что даже если мой мир сошел с рельсов, это еще не означает конец всего.
Может, я не свожу Ребекку к Санте, и не открою с ней подарки, и не спою дурацкие колядки, и не смогу полюбоваться ею, выступающей на школьной сцене, из толпы гордых улыбающихся родителей, ну и пусть. Я справлюсь.
Рождество без моей девочки не праздник, так что я должен просто стиснуть зубы и пережить его. Нужно закрыть глаза и забыться.
Макс становится на задние лапы и выглядывает в окно.
– Даже не думай устраивать свой любимый фокус и исчезать, когда мы туда приедем, ладно? – говорю я своему жизнерадостному спрингер-спаниелю. – Одно дело вокруг дома по полям бегать, но это новое место. И я обещал, что ты будешь хорошо себя вести, слышишь?
Коричнево-белый хвост Макса виляет, как маятник. Наклонившись, я глажу его, зарываюсь пальцами в пушистую шерсть. Мы постепенно выезжаем из города и оказываемся на шоссе, которое приведет нас прямиком в Донегол и «уединенное местечко», где я планирую упиваться жалостью к себе, гулять по пляжу и, надеюсь, подружиться с моим новым компаньоном – тишиной. Я хочу притвориться, что Рождества не существует вообще, и надеюсь, что у меня получится.
По радио Крис Ри поет о том, как едет домой на Рождество, поэтому я, как уезжающий на Рождество из дома прочь, немедленно переключаю станцию.
Снеговик Фрости? Нет, спасибо. Переключаю снова. Майкл Бубле?
– Нет-нет, не то настроение, чтобы вас слушать, мистер Бубле. Без обид.
Я нахожу радио «Классика», уверенный, что уж местные квартеты или оркестры вряд ли будут мне навязывать праздничную музыку, но тут же понимаю, что из динамиков доносится «Щелкунчик», поэтому подключаю Bluetooth и врубаю собственный плейлист. Надо было сразу так сделать, уберег бы себя от духа Рождества.
На улице проливной дождь. Дворники работают на полную мощность, Макс сопит, а я пытаюсь не думать о том, что за тридцать семь лет это первое Рождество, которое я проведу в одиночку.
Чарли Ширин, терапевт и человек, который любому может наладить жизнь, бежит от своей и надеется, что две недели, проведенные в одиночестве, подскажут ему, как быть дальше.
На половине пути я останавливаюсь, чтобы зайти в огромный супермаркет, где меня окружают колядующие и призывно трясут ведерками для пожертвований.
– Дорогой, Рождество же. Чего такой кислый? – говорит какая-то старушка. У меня есть что ответить, но я знаю, что намерения у нее добрые. Могу поспорить, нахмуренные брови и тяжелый взгляд выразительнее слов.
Я бросаю им какие-то завалявшиеся в кармане монеты, покупаю продукты и вино для своего отпуска в одиночку, пробираясь сквозь толпы закупающихся в последний момент посетителей. В их тележках столько всего, будто приближается конец света.
– Чертовы праздники, – бурчу я кассирше, которая искренне улыбается мне, пробивая товары, а потом вдруг разражается смехом.
Ну ладно, не настолько и смешно было.
– Полностью с вами согласна, – говорит она, хихикая, будто бы я сказал какой-то тайный пароль. – Так рада это услышать. Чертовы праздники. Чертовы праздники!
А потом шепчет:
– Просто разрекламированная ерунда. Я это все презираю! Дети называют меня Гринчем.
Она все еще смеется, когда я забираю пакеты, и от этого тоже улыбаюсь. Я возвращаюсь в машину, загружаю покупки в багажник и вдруг замираю, вспоминая предыдущие поездки на северо-восточное побережье Ирландии и то, насколько другими они были.
Не побег из города в последний момент. А летние каникулы, заполненные детскими вопросами: «Когда мы приедем? Давай купим мороженое?!»
Мне в те дни никогда не доводилось выбирать музыку, но втайне я был этому рад. На заднем сиденье Ребекка притворялась, что ведерко и лопатка – это барабанная установка, и подыгрывала песне, прося меня подпевать все громче и громче.
«Сделай еще раз смешной голос, папочка! Пожалуйста, спой еще!»
От мыслей о том, как я по ней скучаю, зудит под кожей. Скучаю каждую секунду каждого дня.
– Что думаешь насчет бодрого исполнения The Wheels on the Bus[2], Макс? – спрашиваю я пса, которому вообще плевать на то, какой за окном сезон или что рядом нет Ребекки, которая делает любое время волшебным. – Притворимся, что едем на летние каникулы, а на улице не эта жалкая слякоть, а яркое солнце.
И я, чтобы скоротать время, громко подпеваю и барабаню в такт пальцами по рулю.
Крутятся колесики у автобуса, крутятся, крутятся.
Желудок у меня тоже крутится, но путешествие проходит спокойно. Мысли в конце концов перестают крутиться вокруг чувства вины, и мы проезжаем крошечные деревушки, городки, в окнах которых мигают гирлянды. Прохожие переходят дорогу, нагруженные пакетами и сумками, и, с зонтиками в руках, виляют между машинами.