Эмма Донохью – Притяжение звезд (страница 72)
– Откинься!
Ее упрямо торчавшие рыжие волосы на фоне наволочки напоминали закатное солнышко. Она прерывисто выдохнула.
Я взяла ее за пальцы и прошептала:
– Нет, все-таки признайся, почему ты мне солгала, что уже переболела гриппом?
Она хрипло ответила:
– Тебе же нужна была помощница. – И с трудом сделала вдох. – Мне просто хотелось помочь. Помочь тебе.
– Но ты же познакомилась со мной всего за минуту до этого.
– Если бы я сказала, что еще не болела гриппом… – усмехнулась она (теперь она задохнулась по-настоящему), – …ты бы просто меня отослала. В палате же было так много работы. Для двоих.
Я не смогла ничего ей возразить.
– Теперь-то чего уж, – свистящим шепотом добавила Брайди. Словно она, а не я, была медсестрой.
– Не надо беспокоиться. Я как-нибудь справлюсь.
Если я верно расслышала ее слова. Она выговаривала их еле слышно, с присвистом. Мне даже пришлось нагнуться и приблизить ухо к ее губам.
И интонация у нее была какая-то странная. Восторженная, что ли. Однажды я была на лекции альпиниста, который рассказывал о своем опыте восхождения на горный пик, где его охватила эйфория, потому что там был очень разреженный воздух. Но на горной вершине он не воспринял это как болезненный симптом, а может быть, в нем просто настолько взыграл азарт восхождения, что он не обратил внимания на свое состояние.
Я снова измерила ей температуру. Ртутный столбик подскочил до отметки 40 °C.
– Это не Брайди Суини? – раздался позади меня голос доктора Линн.
Я не отрывала взгляда от медкарты, покуда торопливо описывала состояние пациентки.
Врач перебила меня прежде, чем я успела закончить:
– Но ее надо отправить в женское инфекционное…
– Прошу вас, доктор, не переводите ее…
Она шикнула на меня, уже приставив свой стетоскоп к спине Брайди.
– Дышите поглубже, дорогая!
Даже стоя на приличном расстоянии от Брайди, я услышала свистящее дыхание.
– Кашля у нее нет, – сообщила я. – Это же хорошо, да?
Доктор Линн не ответила. Она осматривала кисти рук Брайди с обеих сторон. А я увидела, как они опухли, и не только от переохлаждения.
– Отечность распространилась на мягкие ткани, – пробормотала доктор Линн.
Как же я этого не заметила? И выдавила с усилием:
– Вы не наблюдаете у нее… – но не смогла выговорить слова «синюшности», – на щеках?
Доктор Линн задумчиво кивнула.
– Ну, если будете умницей, – обратилась она к Брайди, – и если вам улыбнется удача, они вполне могут опять порозоветь!
И как часто она видела розовеющие щеки выздоровевших по сравнению с сотнями случаев, когда пятна на коже лица темнели еще больше? Красный – коричневый – синий… «Хватит!» – приказала я себе. Да, Брайди нужна была улыбка удачи, кто заслуживал этого больше, чем она?
Доктор Линн взяла Брайди за подбородок.
– Откройте-ка рот на секунду…
Брайди широко разинула рот, высунув темный, как у повешенной, язык. Врач не стала комментировать, а повернулась ко мне:
– Вы делаете все, что можете, сестра, продолжайте давать ей горячее питье с виски. А теперь, боюсь, я должна уйти. Меня ждут в женской хирургии.
– Но…
– Я вернусь, обещаю, – сказала она, выходя из палаты.
Чтобы чем-то себя занять, я снова поставила ей термометр. Он показал 41 °C. Это не ошибка? На ее лице высыпали жемчужные бусинки испарины, они появлялись быстрее, чем я успевала вытирать их салфеткой.
– Будь умницей, наказала тебе врач, – пробормотала я. – И не пытайся говорить, так ты быстрее поправишься.
Я промокнула ледяными салфетками ее посиневшие щеки, лоб, шею. Мне пришло в голову, что Брайди не кашляла, потому что не могла; она захлебывалась скапливающейся в легких мокротой. Тонула как бы изнутри.
Часы текли как одно невыносимо затянувшееся мгновение. Время от времени я, словно механическая кукла, заставляла себя выполнять привычные действия. Дала Мэри О’Рахилли судно, как только она стыдливо попросила, я проверила ее бандаж и поменяла повязку. Проснулся Барнабас и немного поплакал. Я сменила ему пеленку и налила молочную смесь в бутылочку. Но все это время мои мысли занимала лишь Брайди.
Теперь ее щеки приобрели орехово-коричневый цвет, язык не поворачивался назвать его оттенком красного, она учащенно, с влажным присвистом дышала. Она уже не могла удерживать в руках чашку с виски, поэтому я вскарабкалась на кровать, встала на колени и приложила чашку к ее потрескавшимся губам. Она делала глотки между судорожными вдохами-выдохами. Она раз пять подряд чихнула, и вдруг я заметила, что ее носовой платок покрылся кроваво-красными разводами.
Я уставилась на кусок белой ткани. Один лопнувший сосудик, один из тысяч, из миллионов в ее молодом упрямом теле. Кровь ничего не значила. Роженицы барахтались в лужах крови и уже на следующий день чувствовали себя прекрасно.
– По-моему, мне нужен…
– Что, Брайди?
Она никак не отреагировала.
Я стала гадать.
– Судно?
Из ее левого глаза выкатилась слеза.
Я провела рукой по простыне: она обмочила кровать.
– Не бери в голову, это случается сплошь и рядом. Ты у меня в два счета будешь лежать на сухом.
Повернув легкое безвольное тело Брайди, я подтянула под нее левую, сухую, часть простыни, одновременно сдвинув вправо мокрую часть. Потом, развязав тесемки на мокрой ночной рубашке и стянув с нее, заметила на боках бледную кожу и темный застарелый шрам и надела сухую.
– Ты меня отчетливо видишь? – спросила я. – Не расплывчато?
Она не ответила. Температура понизилась до 40,5 °C. Я с облегчением произнесла:
– Ну, жар спадает.
Глаза у Брайди округлились и застыли, точно у рыбы. Я не была уверена, что она меня поняла. Измерила ей пульс. Такой же учащенный, но слабый. Надо было не дать ей испытать шок. И я помчалась приготовить для нее пинту физраствора. Стараясь унять дрожь в руках, я наполнила раствором наш самый большой металлический шприц.
Даже находясь в полуобморочном состоянии, она содрогнулась при виде иглы.
– Это всего лишь соленая водичка, как в море, – успокоила я ее.
(Врачи хоть раз появлялись в ее так называемом доме? Хоть раз ей делали укол?)
– Ты вколешь в меня море? – слабым голосом произнесла Брайди.
Стараясь не сделать ей больно, я с первой же попытки попала иглой в вену.
Я наблюдала. Я ждала.
Физраствор похоже, не действовал, артериальное давление падало.
Когда пурпурный цвет переходит в синий? Красный – коричневый – синий – черный. Что именно говорила доктор Линн про больных с синюшной кожей, какие у них шансы на выздоровление?
Брайди что-то прошептала.