Эмма Донохью – Притяжение звезд (страница 53)

– Да? Но все связано с политикой, вам не кажется?

Я сглотнула.

– Мне лучше вернуться в отделение.

Доктор Линн кивнула.

– Скажите-ка мне вот что… Ваш брат – солдат, он уже вернулся домой?

Вопрос застиг меня врасплох.

– Да, Тим живет со мной. Хотя он… сильно изменился.

Доктор Линн выжидательно молчала.

– Он онемел, чтобы вы знали. Временно. Психолог говорит, он со временем выздоровеет.

(Я не солгала. Просто чуть преувеличила.)

Рот доктора Линн скривился.

– Что? Вы думаете, он не выздоровеет? – укоризненно воскликнула я.

– Я же никогда не встречала вашего брата, сестра Пауэр. Но если он побывал в аду и вернулся, как же он мог не измениться?

Она произнесла это ласковым тоном, но ее слова просто меня пришибли. Я ведь прекрасно его знала и не могла отрицать справедливость ее оценки. Мне просто надо было с этим смириться: мой братик Тим вряд ли вернется ко мне таким, каким когда-то был.

Я собралась уходить.

Врач завела граммофон.

Зазвучала песня, у которой как будто не было мелодии. Под аккомпанемент струнных пела женщина, сначала очень печально, потом ее голос зазвучал громче, нарастая, как медленно взрывающийся фейерверк.

Я не спрашивала, но доктор Линн сама пояснила:

– Ария называется Liebestod[43]. Что значит: любовь-смерть.

– Любовь смерти?

Она покачала головой.

– Любовь и смерть одновременно. Она поет над трупом возлюбленного.

Я никогда не слышала ничего подобного. Звук мощно нарастал, затем голос постепенно затихал. Музыка какое-то время еще звучала, потом замерла.

Спускаясь по лестнице, я ощущала, как дрожат колени. Прошло немало времени после того, как я съела свои полплошки овсянки. Если я задержусь на несколько минут, большой беды не будет, решила я и, спустившись в подвальную столовую, набрала там полный поднос еды, чтобы отнести к себе в родильное/инфекционное отделение.

Когда я вошла, Брайди встретила меня возгласом:

– Вот это да!

Как будто я устроила всем банкет.

– Пока я отсутствовала, как все было?

– Никаких неожиданностей, – ответила она.

– Ты молодец! – похвалила я ее, почти как доктор Линн – меня.

Никто из пациенток не проголодался, за исключением Делии Гарретт, которая попросила хлеба и ветчины. Брайди взяла тарелку жаркого, а я капусту с беконом.

– Брайди, не ешь хлеб. На нем плесень.

– У меня стальной желудок, – заверила она меня, отправляя в рот ломоть заплесневелого хлеба.

– Мне очень жаль.

Это произнесла Онор Уайт сдавленным голосом, перешедшим в залп кашля.

Я встала, вытирая губы.

– Почему, миссис Уайт?

– Мне кажется, я обмочилась.

– Не беспокойтесь, такое с любым может случиться. Давай, Брайди, поменяем простыню.

Но от мокрого пятна на простыне Онор Уайт исходил не острый запах мочи, а скорее легкий молочный аромат.

Я проверила ее медкарту и убедилась, что ее срок был не раньше конца ноября. Черт побери, еще преждевременные схватки… И мне в голову невольно пришла мысль, эгоистичная и детская: «Ну, можем мы хоть пять минут спокойно посидеть!»

– Думаю, у вас отошли воды, миссис Уайт.

Она крепко зажмурилась и вцепилась в четки.

– Только не это! – Делия Гарретт резко перевернулась на бок и накрыла голову подушкой.

Я всей душой сочувствовала матери, потерявшей ребенка, и пожалела, что не могу перевести ее в другую палату.

– Вы на несколько недель раньше срока, – сообщила я Онор Уайт, – но беспокоиться не о чем.

Я пальпировала ее живот. Тазовый конец плода прощупывался вверху, как и следовало. Но вместо того, чтобы нащупать твердую арку позвоночника, мои пальцы попали в провал, после чего обнаружили голову. Значит, плод повернулся лицом вперед. Это было более характерно для позднего срока беременности, и такое неудобное положение объясняло, отчего плодный пузырь Онор Уайт уже лопнул. Оставалось надеяться, что плод перевернется лицом вниз, прежде чем у роженицы начнутся потуги. В противном случае нас ожидали долгие и болезненные роды, серьезный разрыв, а может быть, даже (если случится худшее) щипцы.

Я взяла слуховую трубу и, двигая ее по тугой коже, стала вслушиваться, пока мой слух не уловил слабое, но бойкое сердцебиение в правой нижней части живота.

– Теперь, когда отошли воды, у вас все идет очень хорошо, – сказала я. – Сейчас я продезинфицирую руки и осмотрю вас перед тем, как поменять вам постель.

Но прежде всего я усадила Онор Уайт на судно, чтобы она опорожнила кишечник и мочевой пузырь. Потом снова уложила на мокрую простыню. Она безропотно раздвинула бедра.

Я пыталась на ощупь определить, не выпала ли пуповина, потому что иногда петля выходила сначала и могла обвиться вокруг головы. Но, к моему изумлению, Онор Уайт уже полностью раскрылась, и моя рука в перчатке нащупала тонкий край входа в матку. Я жутко корила себя за то, что не проверила раньше.

– У вас уже были схватки, миссис Уайт?

Она кивнула и закашлялась.

– Где, в районе спины?

Еще кивок.

– Как долго?

– Порядком.

– Почему вы мне не сказали?

Она лежала с каменным лицом.

– Значит, дело сдвинулось.

Почти готовы к потугам, добавила бы я, если бы плод лежал лицом к позвоночнику.

Обычно в такой ситуации врач дает роженице морфий, после чего остается надеяться, что от сокращений матки плод перевернется, покуда мать спит, но Онор Уайт наверняка отказалась бы принимать наркотическое средство, да и в любом случае для этого еще не пришло время.

Чтобы стимулировать роды при тазовом предлежании плода (когда он расположен головой вверх), я могла бы заставить крошечного пассажира перевернуться, нажимая на утробу матери, но при таком положении было лучше использовать силу тяжести. Я подняла Онор Уайт с кровати и усадила на стул.

– Пожалуйста, миссис Уайт, положите руки на колени и нагнитесь вперед.

Брайди помогла мне надеть на роженицу свежую ночную рубашку, после чего мы сняли мокрые простыни и постелили сухое белье. Действовали мы слаженно и споро.