Эмма Донохью – Притяжение звезд (страница 39)
Канун Дня Всех Святых
В это тревожное время мы будем служить ДВЕ специальные мессы каждый вечер в 6:00 и 10:00, дабы молить нашего Небесного отца о защите.
Это напомнило мне, что завтра – большой церковный праздник, и мне, наверное, следует посетить вечернюю службу. Но у меня не лежала душа, да и сама я едва держалась на ногах.
От этой дерзкой мысли я поморщилась. Мучительная усталость каждой мышцы моего тела не слишком походила на бесчувственность смерти. Я бы скорее обрадовалась, если бы у меня заболела нога, или спина, которая и так ныла, или пальцы, кончики которых онемели.
Наконец подошел пассажирский трамвай; он был переполнен, но я и еще несколько человек влезли внутрь. Люди враждебно поглядывали на новых пассажиров, из-за которых им пришлось потесниться, а кое-кто отвернулся, опасаясь заразы.
Я поднялась наверх и встала там, уцепившись за поручень. Несколько объявлений меньшего размера было приклеено к полу с промежутком в полметра. «Слюна несет смерть», – прочитала я. На одной бумажке, точно в насмешку, расплылся коричневый табачный плевок.
Ко мне притиснулись чужие тела. Я представила себе, как трамваи со скрежетом тащатся по рельсам через весь Дублин, словно кровь по венам. Все мы живем в городе без стен – это уж точно! Я представила себе линии, расчертившие карту Ирландии, карту мира. Это были железнодорожные пути, шоссейные дороги, судоходные каналы, паутина людских перемещений, которые связывали все народы в единое страдающее тело.
Свет в окне аптеки внизу освещал рукописное объявление-извинение: «У НАС КОНЧИЛАСЬ КАРБОЛОВАЯ КИСЛОТА». Проезжая мимо витрин магазинов и фасадов жилых домов, я замечала выдолбленные тыквы с грошовыми свечками внутри. Я обрадовалась, что традиция старинного праздника не забывалась даже в такое трудное время. Когда мы с Тимом были детьми, у нас дома на Хеллоуин всегда готовили ирландский фруктовый пудинг, ломтиками обжаренный на огне и намазанный маслом, так что становились видны темные изюминки. Я всегда надеялась найти в своем куске счастливое колечко, но ни разу не находила. У меня заурчало в животе. Много же времени прошло тех пор, как сегодня днем я съела порцию жаркого.
Интересно, что будет на ужин у Брайди и ее соседок-жиличек в доме матушки настоятельницы?
Трамвай продолжал громыхать по лабиринту темных улиц, где жили многие мои пациентки: шаткие лестницы, обшарпанные подъезды, грязные дворы, закопченные угольной сажей краснокирпичные стены. Лампы над входами поразбивали – темнота была хоть глаз выколи. У стены, сгорбившись, сидел негр.
Нет, белый, но сильно изменившийся из-за болезни: красный – коричневый – синий – черный. Бедняга находился в фатальном конце этой жуткой радуги. Кто-нибудь догадался сбегать на телефонную станцию и вызвать карету «Скорой помощи»? Трамвай слишком быстро миновал его, чтобы я смогла запомнить улицу.
А чем я могла помочь? И я постаралась о нем не думать.
Сойдя на своей остановке я уловила ароматы, доносящиеся из общественной кухни для неимущих. Солонина, капуста? Жуть, но эти ароматы только еще больше раззадорили мой голод.
Какой-то пьянчуга горланил песню:
Войдя в переулок, я обнаружила свой велосипед, мирно стоявший на цепи. Я приподняла полы платья, на всякий случай затянув боковые тесемки.
В лицо ударил луч света.
– Все в порядке? – раздался чей-то высокий голос.
Две дежурные из Женского патруля[30] осветили фонариками черную стену. Хотели удостовериться, что я в безопасности, или, говоря иначе, проверить, не пьяна ли я и не занимаюсь ли греховными делишками с солдатом.
– Все в полном порядке! – отозвалась я.
– Отлично, езжай!
Я села на велосипед и покатила по переулку в сторону улицы.
Впереди зазвонил заводской колокол. Работницы оружейного завода высыпали на улицу, перекрикиваясь, тряся пожелтевшими пальцами – настолько желтыми, что кожа сливалась с отсветом уличных фонарей. Интересно, они работали вместе с Айтой Нунен и снаряжали снаряды желтой взрывчаткой? Когда я проезжала мимо, кто-то из них сильно закашлялся, захохотал и снова закашлялся.
Свернув в свой переулок, я наткнулась на стайку мальчишек в пестрых нарядах – у одного вокруг лба был повязан яркий шарф, у другого на носу затянут клетчатый галстук, все они надели наизнанку мужские пиджаки, а у самого маленького на лице красовалась бумажная маска призрака. Бедняги, они были босые и, верно, сбили ступни о булыжники мостовой. Меня удивило, что в такое беспокойное время им позволили ходить от дома к дому; я-то считала, что сейчас люди сидели тихо и никому не открывали. Я стала припоминать, чем старики обычно бросались в нас, детей, в Хеллоуин там, где мы росли с Тимом.
Высокий парень прижал к губам военный рожок и задудел на меня. Рожок был с вмятинами и со следами пайки, а металлическое покрытие мундштука стерлось. Может, его отец вернулся с фронта и привез этот рожок? А может быть, он погиб и семья получила рожок вместо него? А может, я просто чересчур сентиментальна и парень выиграл этот рожок у приятеля в споре?
Мальчишки помладше дубасили крышками от кастрюль.
– Яблоки и орехи, миссас!
Маленький призрак завопил:
– Ну-ка, у тебя найдется старое яблоко или орех для нашей вечеринки?
Мне показалось, что он нетрезв. (Неудивительно: многие считали алкоголь надежным средством против гриппа.) Порывшись в сумке, я нашла для него монетку в полпенни, хотя он назвал меня «миссас», а не «мисс». Мальчишка послал мне воздушный поцелуй из-под бумажной маски.
Ясное дело, я показалась ему теткой хорошо за тридцать. Я вспомнила, что Делия Гарретт назвала меня старой девой. Работая медицинской сестрой, ты становишься словно заколдованная: приходишь молоденькой, а, увольняясь, кажешься гораздо старше прожитых лет.
Я спросила себя, как отношусь к завтрашнему дню рождения. На самом деле мне хотелось задать себе другой вопрос: не сожалею ли я, что, быть может, никогда не выйду замуж? Но откуда же я могла это знать, пока не станет слишком поздно? Что нельзя было считать достаточной причиной, чтобы по примеру некоторых женщин очертя голову бросаться на каждого мало-мальски перспективного кандидата. Ситуация в любом случае была достойна сожаления.
Когда я вошла в узкий каменный дом, на меня пахнуло холодом. На нашем кухонном столе у нас стояли стеклянные банки с тлевшими внутри свечками.
Брат сидел за столом и чесал свою блестящую сороку.
Мне сразу вспомнилась считалка про сорок: одна на горесть, две на радость.
– Привет, Тим!
Он кивнул.
Все-таки странно, что люди относятся к беседе как к чему-то само собой разумеющемуся: беседа была как ленточка, крепко связывающая двух людей. Пока ее не разрезали.
– Сегодня и вправду был праздник, – заметила я с натужной веселостью. – Сестру Финниган вызвали в родильное, так что меня повысили до старшей медсестры.
Брови Тима взмыли вверх и опустились.
У меня возникла ужасная привычка: раз брат был лишен возможности участвовать в беседе, я болтала за двоих. Поставив сумку, я сняла пелерину и пальто. Самое главное было не задавать ему вопросов или задавать самые безобидные, об ответах на которые я и сама могла догадаться.
– Как твоя птица?
(Я не знала, придумал ли он ей имя.)
Тим редко встречался со мной взглядом, но иногда слабо улыбался.
Летом он нашел в переулке огромную сороку со сломанной ногой. Он купил для нее ржавую кроличью клетку и держал дверцу всегда открытой, чтобы птица могла свободно входить и выходить. Ее блестящий зеленый хвост вечно сшибал вещи с мебели. Кроме того, птица делала свои дела везде, где хотела, и когда я сетовала на это, Тим делал вид, что не слышит.
Я мечтала о горячем ужине, но газ, разумеется, был отключен. А вода? Я открыла кран – потекла тоненькая струйка. Черт бы их всех побрал!
Когда я была не на дежурстве, у меня оставалась одна радость – сквернословить вволю. Можно было сбросить личину сестры Пауэр и снова стать просто Джулией.
Сотейник Тима, все еще горячий, стоял на примусе. Брат зажег огонь, чтобы вскипятить воду для чая. А я убрала в ящик блокнотик, который всегда лежал на кухонном столе – в нем мы обменивались записками. Моих записей – довольно многословных – было куда больше, а Тим писал редко и скупо. (Недуг, сковавший его горло, казалось, поразил и его пишущую руку.)
– Сегодня было очень много работы, – изрекла я в пустоту. – Я потеряла одну пациентку, мышечные судороги.
Тим сочувственно склонил голову. Он тронул деревянный амулет, висевший у него на шее, словно хотел, чтобы я воспринимала его как свой оберег.
Когда его забрали в армию, я подарила ему этот жутковатый амулет, отчасти в шутку – фигурку бесенка с непомерной дубовой головой и медным тельцем с дергающимися вверх-вниз руками на шарнирах. Некоторые солдаты называли его