Эмма Донохью – Притяжение звезд (страница 38)
– Но у миссис Нунен оно еще и дряблое с обеих сторон, видите? А во время беременности нормальное расширение наблюдается только с левой стороны: это расширение связано со снабжением дополнительной кровью плода.
А я-то считала, что плод требует дополнительного снабжения всем. Легкие матери, система кровообращения – каждый орган должен по необходимости функционировать интенсивнее, как завод, работающий на нужды фронта.
– Не в том ли причина, что этот грипп настолько опасен для беременных, ведь все их органы и так ослаблены?
Доктор Линн кивнула.
– Невероятно высокая смертность, даже спустя несколько недель после родов, говорит о том, что их защитные механизмы существенно ослаблены.
Мне вспомнилась древняя легенда о Троянской войне, повествующая о том, как из деревянного коня под покровом ночи вышли воины и открыли городские ворота. Защитники города стали жертвой измены у себя в тылу. Что там доктор Линн говорила о городе без стен?
Она продолжала резать ткани и извлекать органы, а я надписывать и раскладывать срезы по мешочкам.
– По всему миру аккуратно проводятся тысячи вскрытий, – недовольно пробурчала она, – а мы об этой разновидности гриппа только и узнали, что его инкубационный период составляет два дня.
– Может быть, скоро найдут вакцину?
Она энергично помотала головой, и ее выбившаяся прядка закачалась.
– Никому еще не удалось даже выделить его бактерию. Может быть, эта зараза слишком мала, чтобы мы могли ее обнаружить, и нам нужно ждать, пока наши умники создадут достаточно сильный микроскоп, или, возможно, это вообще неизвестный вид микроба.
Я была поражена и обескуражена.
– Все это весьма огорчительно, – добавила она безрадостно. – Мы живем в золотой век медицины, когда удалось победить бешенство, тиф, дифтерит, а в борьбе с самой обыкновенной инфлюэнцей мы бессильны. Нет, от вас сейчас многое зависит. Я имею в виду вас, заботливых медсестер, способных обеспечить пациентам уход и внимание, которые спасают сотни жизней.
Доктор Линн заглянула в брюшную полость, где скопилась темная клейкая слизь. И продолжала диктовать:
– Печень увеличена, признаки внутреннего кровотечения. Почки воспалены, есть выделения. Толстая кишка покрыта язвами.
Мои взмахи скальпелем, которым я брала образцы, повторяли движения ее скальпеля.
– Но всегда можно возложить вину на звезды, – пробормотала она.
– Прошу прощения, доктор…
– Я говорю о дословном значении термина «инфлюэнца». Influenza delle stelle. Влияние звезд. Как считали в Средние века итальянцы, болезни служат доказательством того, что судьбами людей управляют звезды, и люди в буквальном смысле рождаются под несчастливой звездой[25].
Я представила себе картину: небесные тела запускают нас в полет, как перевернутых воздушных змеев. Или, возможно, дергают нас за веревочки забавы ради.
Доктор Линн ножницами отделила кишечник Айты Нунен и подняла его вверх, словно заклинатель змей.
– Термин «аутопсия» происходит от греческого выражения, означающего «видеть своими глазами». Нам с вами повезло, медсестра Пауэр.
Повезло? Я нахмурилась.
– Чем? Что мы живы-здоровы?
– Что мы находимся в самом центре событий. Для нас нет способа лучше узнать о гриппе как можно больше и быстрее.
Доктор Линн отложила скальпель и размяла пальцы, словно они у нее занемели. Потом снова взяла лезвие и осторожно рассекла матку Айты Нунен.
– Все мы, в том числе и миссис Нунен, вносим свою посильную лепту в копилку знаний человечества…
Приподняв мембрану, она отрезала плодный пузырь и шепотом добавила:
– В том числе и малышка Нунен.
Она вырезала плод из окровавленной полости и положила себе на ладонь.
Не малышка, а малыш: я увидела, что это мальчик.
– Никаких признаков того, что грипп нанес плоду какой-то ущерб. Измерьте, пожалуйста.
И она слегка вытянула его в тазу, словно помогая выпрямиться в полный рост – в первый и последний раз в жизни.
Я приложила ленту рулетки к его темени и протянула до большого пальца ноги.
– Чуть меньше пятнадцати дюймов[26], – еле слышно проговорила я.
Потом поставила таз на весы и добавила:
– Почти три фунта[27].
– Значит, около двадцати восьми недель, – с облегчением произнесла доктор Линн. – Недоношен.
Я поняла: она правильно поступила, решив не делать кесарева сечения.
Крошечное личико как звериная мордочка. Я заставила себя всмотреться получше и вдруг всхлипнула, мои глаза наполнились соленой влагой.
– Сестра Пауэр… Джулия… – ласково обратилась ко мне доктор.
Откуда ей известно мое имя, подумала я, давясь слезами.
– Прошу прощения, я…
– Все нормально.
– Он такой хорошенький, – сказала я сквозь рыдания.
– Хорошенький.
Я плакала по нему и его матери, лежавшей на фаянсовом столе, и по его четырем братьям и сестрам, умершим до него, и по семи сироткам и по их вдовцу-отцу. Сможет ли мистер Нунен вырастить их или детей отправят к бабушкам, дедушкам и тетушкам, в чужие семьи? И они разнесутся по ветру, как сухие листья? И попадут, так сказать, в
Я вытерла слезы, а доктор Линн принялась быстро возвращать внутренние органы на место.
Она медленно вложила младенца обратно в утробу матери. Я протянула ей коробок с тампонами из льняной пакли, она выудила три пригоршни тампонов и выложила ими брюшную полость, словно набивала подушку ватой, а потом поставила на место грудную клетку. Напоследок она натянула лоскуты кожи, плотно соединив края, как будто задергивала шторы на окне спальни. Я уже вдела нитку в иглу, и она принялась зашивать.
Закончив, доктор Линн коротко поблагодарила меня и ушла на ночной обход.
А я снова обмыла Айту Нунен и обрядила ее в свежую рубашку для погребения.
Выйдя за ворота больницы, я вдохнула полной грудью прохладный ночной воздух и ощутила давящую усталость.
Торопясь к трамвайной остановке, я застегивала пальто на все пуговицы и чуть было не угодила в глубокую яму. И подумала: обрадовалась бы я, ненароком сломав ногу и получив месяц вынужденного отпуска?
Пусть идут с миром, сказала я мысленно, как делала всегда в конце долгой изнуряющей смены. Обращаясь к Эйлин Дивайн, и Айте Нунен с ее неродившимся сыном, и к мертворожденному младенцу Делии Гарретт. И к скрытной Онор Уайт, перебирающей молитвенные четки, и к Мэри О’Рахилли, терзаемой родовыми схватками, которым не было видно конца. Я постаралась выбросить всех из головы, чтобы можно было спокойно поесть и заснуть, а завтрашним утром вновь к ним вернуться.
Три ближайших фонаря перегорели; я не сомневалась, что угольные стержни дуговых ламп были германского производства и заменить их было нечем. Дублин постепенно приходил в запустение, повсюду зияли следы разрухи. Неужели все уличные фонари так и будут гаснуть один за другим?
В небе я заметила тусклый месяц, повисший над церковным шпилем и укрывшийся за тучей. Мальчишка-газетчик с красными от долгих бессонных часов глазами сидел на тротуаре, положив перед собой шапку в надежде выклянчить у прохожих несколько монет, и распевал скрипучим сопрано песенку бунтовщиков:
– Нам суждено презреть опасность…[28]
Я представила себе доктора Линн и ее товарищей, карабкающихся на крышу муниципалитета. Они презрели опасность – и чего ради? Мне было странно думать о враче, взявшем в руки оружие, кромсающем тела вместо того, чтобы их лечить.
Но тут меня посетила другая мысль: ведь на фронте врачи делали то же самое. Война – это же полная неразбериха!
Мимо прогрохотал грузовой трамвай с мешками картошки. За ним – трамвай со свиньями, испуганно хрюкавшими во тьме. Потом локомотив, тащивший несколько платформ с горами мусора. Я задержала дыхание, пока вонь не растаяла в ночном воздухе.
Газетчик повторил припев – боевой клич, звучавший в его детских устах наивно. Конечно, ему было начихать и на короля, и на свободу; он был готов петь те песни, которые нравились его покупателям. Уличные торговцы не могли быть младше одиннадцати лет, но этому пареньку на вид было скорее лет восемь. Интересно, куда он отправится ночевать, когда его рабочий день закончится? Я посетила на дому слишком многих своих бывших пациентов, чтобы не догадаться. Стены некогда крепких особняков были испещрены щелями; семьям теперь приходилось ютиться впятером на одном матрасе под крошащейся лепниной на потолке, с текущими водопроводными трубами. Многим дублинцам удалось сбежать в пригород, оставшиеся горожане самовольно заняли полуразрушенные дома в самом сердце столицы.
Может быть, этому маленькому газетчику и жить негде. Наверное, можно было пережить одну холодную ночь в октябре, но сколько таких ночей, сколько лет он провел на улице? Я подумала об Ирландии, существовавшей в мечтах доктора Линн, где будут заботиться даже о самых бедных гражданах.
Я подумала о сиротском приюте, в котором выросла Брайди, и о том, что она сказала про нежеланного младенца вроде того, кого собиралась родить Онор Уайт: его спустят в трубу. Все-таки необычная девушка эта Брайди Суини. Сколько в ней пыла и страсти! Где она узнала все то, в чем вроде бы разбиралась? У нее не было собственного гребня, в синематограф она ходила всего раз в жизни. Она хотя бы ездила в автомобиле, слушала граммофон?
Церковные колокола вызванивали «Веру наших отцов»[29], заглушая пение мальчишки-газетчика. Витражные окна освещались изнутри трепещущим пламенем горящих свечей. На дверях церкви висело объявление: