Эмин Садыгов – Производные смерти (страница 34)

Атанасия совсем отложила в сторону планшет и вновь подняла на меня свои пронзительные глазища.

— Как ты сам его объясняешь? — вновь задала она вопрос в качестве ответа.

— Я не знаю. Боишься или очередной психологический приём, неизвестный обычному человеку.

— Любопытно, — с излюбленной фразой откинулась она на диване. — Но ты бы мог предположить в нём сексуальный подтекст?

Я неопределённо молчал.

— Есть причина, по которой у тебя возникли эти чувства, быть может… впечатление или знакомство с кем-либо?

— Откуда…? — не сдержался я опешив от точности в предположении.

Атанасия улыбнулась своей полной доброты улыбкой:

— То, что ты рассказываешь, можно отнести к подавленному сексуальному желанию и проекции.

— Оно не подавлено, его нет, — напомнил я, перебив собеседницу. — Проекция… Да, что-то слышал про это понятие.

— С психологической точки зрения — да, но с физиологической — организм всё ещё следует за позывами в реализации базовых потребностей.

— Единственный позыв, которому тело может следовать, в моём случае — выживание. Не думаю, что ему есть дело до… — с ухмылкой произнёс я, не успев закончить мысль.

— Сексуальное, межличностное, какое угодно естественное влечение, так же — про жизнь, — объясняла она. — Прошу прощения за формулировку следующего вопроса, но, важно его задать.

— Прошу.

— Речь ведь идёт не про эректильную дисфункцию? — с осторожностью спросила она.

Я стал размышлять о природе различий между двумя понятиями, пока Атанасия вновь не опередила меня:

— Эректильная — скорее физиологическая причина, либидо — психическая, — пояснила та.

— Да нет… — неуверенно-уверенно произнёс я. — По утрам вроде встаёт, но… но никакого желания нет. Ни желания, ни влечения к кому-либо. Даже к мастурбации, — прояснил я своё текущее положение в делах писькиных.

Я чуть подавился смешком.

— Что такое? — отвлекалась уже сама Атанасия на мой гогот.

— «Дела писькины», — покачал я головой, улыбнувшись шире. — Извини, просто мысль всплыла.

Атанасия прикрыла рукой нарастающую улыбку, переходящую в смех.

Я машинально проверил время на запястье.

— Торопишься? — учтивым тоном обратила внимание она на моё движение.

— Пока нет.

— Оно имеет отношение к тому, что мы сейчас обсуждаем?

— Я… Я не знаю, — тут же поменялся я в настроении и в лице.

— Что ты почувствовал сейчас? — навострилась она. — Только не блокируй, дай ему раскрыться. Ты можешь себе позволить сделать это на наших встречах, — наставляла Атанасия. — Столько, сколько потребуется.

Я перевёл на неё взгляд, полный того, чем характеризуется моё волочение по Земле последний год.

— Я… Да не знаю я, — не в силах связать и двух слов, словно замерев при свете фар, силился я утихомирить возникший ураган в голове. Руку пронзила острая боль, прижав её к себе, дыхание стало ровнее, но накативший меня… Что же это, шок? Пусть будет он — лишь нарастал. Я закрыл глаза.

— Дыши, — тихо донеслось до меня.

— Что? — повернул я голову в сторону голоса.

— Дыши, Тихон, — вновь повторила она. — Медленно, глубоко и размеренно.

Я не смог внять её просьбам, доходящим далёким эхо, продолжая погружаться во тьму, призывающую к себе.

Слышу приближающиеся шаги:

— Я могу взять тебя за руку? — взволнованный голос прозвучал рядом со мной.

Я не смог разомкнуть век, лишь кивнул.

Чувствую, что рядом со мной что-то аккуратно опустилось, обдавая теплом своё присутствие. Мир вокруг снова стал… ненастоящим.

Взяв меня за относительно здоровую руку, очень нежным прикосновением, Атанасия начала, будто, дирижировать ею, направляя на необходимый дыхательный ритм.

Не знаю, какое из действий вернуло меня в реальность: прикосновение или оркестрирование.

Оба. Оба действия, — определил я для себя, в конце концов.

***

— Спасибо… — спустя некоторое время произнёс я, выровняв дыхание.

Атанасия чуть облокотилась на меня, не отпуская руки.

— Лучше?

— Да, пережил. — ответил я, протирая глаза, лицо и шею от холодного пота и слёз, пытаясь снять с неё часть бремени, высвобождаясь из-под «терапевтических» объятий. — Много времени прошло?

— Минут десять, — взглянула она на часы впереди себя. — Тебе неудобно? — спросила она, чувствуя попытки отстраниться.

— Скорее, неловко, да и... Не нравится, когда ко мне прикасаются… Да и вынуждать тебя прибегать к тому, что можно решить словами.

— Тихон, — обратилась она ко мне. — Столько, сколько потребуется, — напомнила Атанасия. — Бывает, надо и обнять, и за руку подержать. Телесный контакт — не менее важен, чем слова, сказанных мной и кем-либо ещё… Всё уместно, не беспокойся. Никаких этических принципов мы с тобой не нарушили, а, наоборот, использовали тот арсенал, что подходит наиболее всего человеку, отгородившего себя не то, что от желаний, а от себя самого.

— Наверное…

— Как ты сейчас, что чувствуешь?

— Усталость… тепло… спокойствие. — выдавил я из себя.

— Мне жаль, что подобные вопросы провоцируют подобную реакцию, Тихон, — после небольшой паузы продолжила она. — Часто они тебя преследуют?

— В последнее время — да.

— Как ты их преодолеваешь, поделишься?

— Дышу, хожу. Иногда кто-то может быть рядом и… само присутствие… возвращает обратно, — бездумно произношу я.

— Попробуешь описать мне, что ты почувствовал перед тем, как оно возникло? В нашей ситуации.

Я снова не нашёл подходящих слов, что мог бы сказать вслух.

— Не думай о словах — прислушайся к чувствам, — наводила Атанасия. — Чувства — и есть твой голос, как бы он ни звучал. Не думай «как сказать», попробуй опереться на «что во мне сейчас?».

Не думать. Почувствовать.

— Я… я думаю… Не так. Чувствую то, что больше не могу позволить себе… Фух, как же это сложно.

— Не торопись, — напоминал мой ментор.

Глубоко выдохнув, разум словно расступился перед душой, что не могла донести свой зов.

— Не могу позволить себе чувствовать что-то хорошее, даже несущественную мелочь. Любое доброе начало будто… будто требует платы, за своё проявление. Так было всегда, в моём случае, — шумно испустил я болезненный выдох. — Словно… надо заслужить право на это хорошее… Люди же талдычат об обратном, мол: ничего не надо заслуживать, хорошее не имеет под собой никаких требований, нам оно доступно уже по праву самой жизни, — сглотнул я. — Но ведь сама жизнь доказывает, что всё это — чушь. Надо и заслужить, и пострадать, и лишиться, чтобы, в конце концов, если повезёт, какая-то крупица достанется и тебе, а получив её, — всегда задаёшь один и тот же вопрос: ради этого? Ради этого вкладывал всё, что только мог дать и предложить? И ладно бы хоть так, жизнь даже и мизерный дар может забрать, — уже не сдерживая слёз продолжал я. — Я… не могу позволить себе испытывать какой-либо интерес, потому что, потому что… словно предаю память о том счастье, что было… А у неё уже нет никакого выбора, а… я ведь дал обещание. Столько обещаний дал, в которые верил, которые хотел и реализовывал с ней, — держался я как мог. — Вина… я виноват в том, что не сделал вовремя от себя зависящее и… за то, что… здесь застрял, и у меня продолжается жизнь, ну… то, что от неё осталось.

Я перевёл дух, чтобы продолжить. Атанасия не проронила ни слова, ни произвела какого-либо движения.