Эмилио Коцци – Господство в космосе: Борьба за мировое лидерство за пределами Земли (страница 3)
Десятилетия спустя кто-то напишет об этом времени: «История не знала лучшего момента, чтобы убедить пилота шагнуть из кабины самолета в космический корабль»[4]. И это правда. Майкл решил бросить все силы на то, чтобы попасть в новую, сложную и многообещающую космическую программу. Тем более что в апреле 1962 г. NASA объявило новый набор астронавтов в дополнение к участникам программы «Меркурий» – легендарной «Первой семерке».
Один.
Воспоминания нахлынули! Сколько же времени утекло с тех пор? Не минуло и 10 лет, хотя сейчас ему казалось, прошла целая вечность. Здесь, в полном одиночестве, он вспоминал свой первый отказ от NASA – то письмо, которое ему прислали в Эдвардс в сентябре 1962 г. Молодое космическое агентство сказало «нет» его кандидатуре, хотя и оставило проблеск надежды, сообщив, что он произвел «благоприятное впечатление» на отборочную комиссию.
Для человека, привыкшего к вечной игре с судьбой, это «нет» прозвучало как очередное «да». И вот теперь, в эти 47 минут вынужденного безмолвного одиночества, когда «Колумбия» облетала Луну и связь с центром управления полетами в Хьюстоне оборвалась, Майкл вспоминал тот отказ.
Думая о том отказе, он невольно вспомнил и своих нынешних товарищей по полету. Вспомнил не самые приятные слова, написанные об одном из них – Ниле Армстронге – в письме отцу в 1962 г., за несколько дней до того злополучного отказа. Рассуждая о предстоящем отборе, который в итоге прошел без него, Майкл писал отцу: «Практически уверен, что возьмут хотя бы одного гражданского – чисто из пропагандистских соображений, – и это будет Нил Армстронг, если только не обнаружат у него серьезных проблем со здоровьем. Говорю так потому, что у него явно лучший послужной список среди гражданских кандидатов, да и он уже работает в NASA».
Что касается зачисления в отряд астронавтов и летной подготовки Армстронга, Майкл оказался прав – два опасных происшествия, включая инцидент на «Джемини–8», с которыми Нил справился благодаря своему исключительному мастерству, это доказали. Как же его теперь смущала армейская спесь в собственном письме. Впрочем, об этом он подумает позже. Сейчас его мысли об Эдвине Юджине Олдрине: интересно, помогает ли уже тот Нилу готовиться к выходу из «Орла»?
Армстронг и Олдрин. Нил и Юджин, которого все звали Базз. Эти двое вот-вот должны пройтись по поверхности мира, совершенно непохожего на тот, что они покинули меньше недели назад.
Первые люди, которые пройдут по внеземной тверди. Первые на Луне.
«Последние полгода меня терзал один страх, – признается Майкл в заметках несколько лет спустя. – Что мне придется оставить их на Луне и лететь домой в одиночестве. И вот через несколько минут я узнаю, воплотится ли этот кошмар. <…> Если они не сумеют взлететь или разобьются при посадке, я не покончу с собой. Но память об этом будет преследовать меня до конца дней моих»[5].
Перед полетом и после Майкла часто спрашивали: «Каково это – участвовать в миссии "Аполлон–11", в этом важнейшем путешествии за всю историю человечества, но так и не ступить на лунную поверхность?» Многие пытались вообразить его чувства: как это – оказаться в считаных метрах от главной цели в истории и не сделать последний шаг? И не просто замереть в шаге от цели, но и наблюдать, как другие проживают этот невероятный момент, купаются в лучах славы.
Такие мысли могут отравить жизнь, превратить тебя в «забытого астронавта» для будущих поколений – как это и случилось в итоге. Но для Майкла все эти рассуждения не значили ровным счетом ничего – ни в момент полета, ни потом. Здесь, в бескрайней пустоте в 400 000 км от дома, в гробовой тишине его преследовал лишь один страх: остаться одному. Вернуться домой без товарищей.
Прямо там, в космической бездне, он быстро записал:
«Я был бы лжецом или глупцом, если бы сказал, что мне досталось лучшее место из трех на "Аполлоне–11", но могу честно и спокойно сказать: я полностью доволен своей ролью. Эта миссия задумана для троих, и моя роль не менее важна, чем две другие. Не стану отрицать чувство одиночества. Оно не дает мне покоя и усиливается, когда связь с Землей внезапно обрывается, стоит мне уйти за Луну. Теперь я один, по-настоящему один, в абсолютной изоляции от всего живого. Это факт. Если вести счет, то получится: три миллиарда плюс двое по ту сторону Луны, а по эту – лишь одному Богу известно что»[6].
Он готов был принять любую участь – даже остаться в истории забытым астронавтом, но только не потерять товарищей. «В таком одиночестве не пребывал никто со времен Адама» – вот что он чувствовал[7]. Майкл Коллинз замер в ожидании кульминации путешествия, которое началось задолго до того, как они втроем оторвались от Земли.
Много лет назад человечество перешагнуло важный рубеж. Вновь все изменилось из-за очередного каприза судьбы. Прозвучал сигнал. Один сигнал.
Часть первая
У истоков освоения космоса
1. Новая эра. «Спутник»
Новая эра в истории человечества началась именно так – с размеренного попискивания и одного-единственного слова:
Все случилось в пятницу, 4 октября 1957 г. В Италии уже вечерело, но тот сигнал возвестил о заре новой эры. Передаваемый на частотах 20 и 40 мегагерц с короткими интервалами, сигнал был слабым, но настойчивым. Словно плач младенца, только что появившегося на свет[8].
Эти «бипы» – сигналы, передаваемые сферическим объектом диаметром 58 см, состоящим из двух сфер: корпуса из алюминиево-магниевого сплава (АМГ–6) толщиной 2 мм и теплозащитного экрана (1 мм) из высокопрочного алюминиево-магниево-титанового сплава (АМГТ–6). «Спутник» был лишь в два раза больше баскетбольного мяча, но весил 83 кг 600 г – с учетом веса четырех антенн, напоминавших усики насекомого. По сути, «Спутник», или ПС–1 (что расшифровывается как «простейший спутник»), – это два радиопередатчика в сферическом корпусе. Казалось бы, просто металлический шар, попискивающий как младенец. Вот только этот «младенец» несся над Землей со скоростью около 29 000 км/ч, на высоте от 300 до 949 км.
«Как прекрасен будет этот мир! Какое счастье – быть свободным!» – поется в песне «IGY» Дональда Фейгена, ставшей культовой. Она прозвучала в 1982 г. как первый сингл его дебютного сольного альбома «The Nightfly». Текст песни изящно передает оптимизм, охвативший научное сообщество в конце 1950-х гг. Всего лишь 10 лет после завершения Второй мировой атомная энергетика казалась ключом к неисчерпаемым запасам дешевой энергии. Но вместе с тем несла беспрецедентную угрозу существованию человечества: мгновенное уничтожение в ослепительном пламени рукотворного солнца.
Международный геофизический год, намеченный на 1957–1958 гг., должен был ознаменоваться историческим событием – запуском первого искусственного спутника Земли. Такой вызов не мог оставить равнодушными ни США, ни СССР.
Говоря о военно-стратегической подоплеке этих якобы научных инициатив, стоит напомнить о некоторых фактах, которые тогда не особо предавались огласке. Точнее говоря, их просто-напросто скрывали. Когда Эйзенхауэр обещал, что к началу Международного геофизического года Америка преподнесет в дар человечеству искусственный спутник, то умолчал об одной детали: вывод небольшого искусственного (американского, разумеется) аппарата на высоту 100 км над Землей должен решить весьма насущную для Пентагона задачу – определение точных координат Москвы.
Этим вопросом занималось Army Map – секретное подразделение Корпуса инженеров Армии США. Под руководством астронома Джона О’Кифа это подразделение рассчитывало с помощью ориентира на орбите определять координаты Кремля с невиданной прежде точностью. До этого приходилось ориентироваться на Луну – слишком крупный, неровный и далекий объект, так что координаты Москвы определялись с погрешностью в целую милю. Такую погрешность нельзя назвать незначительной, особенно если вы собираетесь отправить Хрущеву посылочку с ядерной бомбой.
Откровенно говоря, СССР, соглашаясь участвовать в проекте по созданию спутника, тоже имел свои скрытые намерения. Об этом красноречиво говорило само обозначение, которое Советский Союз дал проекту своего перспективного крупного спутника. Аппарат, оснащенный разнообразными датчиками и научными измерительными приборами для наблюдения за Землей и сбора ценнейших данных для геофизиков, получил название «Объект Д». Были еще объекты А, Б, В и Г, но ими Сергей Павлович Королев обозначал другие виды «полезной» нагрузки ракеты Р–7: ядерные боеголовки.