Эмили Сувада – Эта смертельная спираль (страница 36)

Двери открываются. И я готовлюсь увидеть бетонные стены и ряды камер.

Но оказываюсь посреди улицы.

Здесь растут цветы и деревья. И ярко-зеленая трава. Между кафе, магазинами и красивыми каменными зданиями вьются мощеные дорожки. Я понимаю, что над нами потолок и толща земли, но когда поднимаю глаза, то вижу ясное лазурное небо.

По улице прогуливаются семьи, одетые в синюю одежду – на некоторых спецодежда, а на некоторых футболки с логотипом «Картакса» спереди. В кафе, расположенном напротив лифта, люди сидят на диванах и пьют что-то похожее на кофе из белых кружек. Пока взрослые обедают, передавая друг другу тарелки с едой, дети, визжа, бегают между столиками и играют.

И теперь я понимаю, почему те, кто отправился в «Хоумстэйк», никогда отсюда не возвращались.

Это место не тюрьма для них. А чертов рай.

Леобен берет меня за локоть и выводит из лифта. Но теперь он не сжимает мою руку так сильно. Должно быть, он понял, в каком я шоке.

– Ты в порядке, Агатта?

Я молча киваю и продолжаю разглядывать людей. Мне хватает одного взгляда, чтобы понять, что никто из них не убивал ради получения иммунитета, никто не терял себя в темных глубинах гнева. Они никогда не голодали зимой и не прятались от одичалых. Они никогда не видели плачущего ребенка с синяками на коже, который через мгновение взрывался посреди улицы.

Они попали в «Хоумстэйк», как только он открылся, и все это время попивали здесь кофе и ели кексы.

Ради чего я медленно умирала изнутри? Потому что папа сказал мне так поступить? Потому что он утверждал, что «Картакс» – зло?

Вот только папка с фотографией Коула казалась мне бо́льшим злом.

По толпе разливается тишина. Головы медленно поворачиваются в нашу сторону, и вскоре уже все смотрят на меня. Я вижу ужас на их лицах. И обрывки их разговоров эхом разносятся по округе.

– Новая прибывшая, обычный ребенок.

– Посмотри, какая она худая. Не могу поверить, что она прожила на поверхности так долго.

– Интересно, что она делала, чтобы выжить.

Я прячу грязные руки в рукава, вдруг понимая, какой меня видит эта толпа. Испещренным шрамами грязным уродцем. Чудовищем. Кем-то, кто убивал, чтобы выжить, вместо того, чтобы отправиться сюда.

Почему папа просил меня держаться подальше от этого?

– Хочешь поесть или чего-нибудь еще? – спрашивает Леобен.

Я качаю головой, продолжая осматривать толпу.

– Я могла бы жить здесь, но он заставил меня пообещать держаться от этого подальше. Он никогда не пытался связаться со мной, хотя мог бы сказать…

Леобен прищуривается.

– Я убивала людей, – шепчу я дрожащим голосом. – Я не хотела этого, но он сказал… Он сказал мне держаться отсюда подальше.

– Ох, черт возьми, – бормочет Леобен и потирает рукой лицо. – Пошли, Агатта. Давай убираться отсюда.

Он обнимает меня за плечи и ведет в какое-то здание. Мы там так долго блуждаем по разным коридорам, что я совершенно теряюсь в пространстве. Лишь понимаю, что мы в каком-то жилом комплексе. Из коридора ведут белые пронумерованные воздухонепроницаемые двери. Бо́льшая часть из них закрыта, но через остальные мне удается рассмотреть, как выглядят комнаты внутри. Они крошечные, с кроватями, которые прячутся в стену, с кухонными столами, к которым прикреплены струйные варочные плиты, кое-где виднеются стопки грязной посуды. Я вижу парня примерно моего возраста, развалившегося на кресле-мешке и просматривающего фильм в VR. Когда мы проходим мимо, он фыркает от смеха, и от этого звука я вздрагиваю, как от удара.

Все, что я вижу здесь, каждое улыбающееся лицо, причиняет мне невероятную боль.

Как папа мог заставить меня пообещать держаться подальше от этого?

Леобен подводит меня к одной из открытых комнат.

– Дакс забронировал нам два номера, хотя мы недолго здесь пробудем. Этот числится за тобой и Коулом. Тут ты найдешь все, что тебе может понадобиться. Мы с Даксом будем в комнате напротив. Думаю, ты захочешь принять душ и отдохнуть, прежде чем мы уедем.

Я захожу внутрь и осматриваюсь. В дальнем углу стоит двухъярусная кровать с занавесками, которые, если их закрыть, создают хоть какое-то уединение. У двери стоит раскладной диван, а напротив оборудована кухня и виднеется крошечная ванная комната.

Все довольно маленькое, и здесь тесновато, но зато есть кровать и вода. И мне бы хватило этого, чтобы быть счастливой.

Леобен топчется у порога, словно ему неуютно.

– Думаю, мы были не единственными, с кем Лаклан облажался. И мне бы ни за что не хотелось, чтобы он был моим отцом. Коул придет сюда, как только отчитается у руководства.

Обхватив себя руками, я киваю и с трудом сглатываю ком, который нарастает в горле. Больше не сказав ни слова, Леобен уходит и захлопывает за собой дверь.

И только тогда я наконец позволяю себе сломаться.

Глава 20

К тому времени, как Коул появился в комнате, я успела поесть, принять душ, переодеться в чистую одежду с логотипом «Картакса» и заплести волосы в косу. Покрасневшие глаза все еще выдавали меня, хотя я и побрызгала в лицо холодной водой, пытаясь скрыть свои слезы.

Но мне больше не хочется плакать. Теперь во мне пылает ярость. Мои плечи сковало от напряжения, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не вскочить и не сломать что-нибудь. Я сижу, скрестив ноги, на полу с генкитом в руках, а вокруг разбросаны папки с папиными заметками.

Коул почти не смотрит на меня, когда заходит в комнату, пропитанный запахом дезинфицирующего средства из шлюза. Он все еще сердится за то, что я согласилась отправиться сюда. Закрыв за собой дверь, он старательно избегает моего взгляда, но, увидев папки на полу, тут же бледнеет.

– Откуда у тебя это?

– Из шахт. Коул, мне нужно, чтобы ты рассказал мне о том, что папа сделал с тобой.

Он прижимает руки к глазам и медленно выдыхает.

– Хорошо, но сначала мне нужно принять душ.

Он молча заходит в ванную и закрывает за собой дверь. Я открываю папку Леобена и тут же закрываю. Я еще не разобралась в документах, которые лежат внутри, но при виде фотографии маленького напуганного Леобена чувствую себя так, словно вторгаюсь в его личную жизнь. Он был всего лишь ребенком. Как и все они. И от этой мысли снова сводит живот.

Зачем папа изучал их?

Вскоре Коул выходит из ванной в чистой одежде, окутанный ванильным ароматом мыла «Картакса». Он берет бутылку воды с кухонного уголка и, усевшись на пол рядом со мной, принимается рассматривать папки, а потом тянется к той, где хранятся его документы. На его лице не проявляется ни одной эмоции. Это та же маска, которую я видела у него раньше, но теперь мне ясно, зачем он ее надевает: так Коул справляется со слишком сильной болью.

– Думаю, это именно те заметки, которые нам нужны, чтобы расшифровать вакцину, – говорю я. – В других коробках всякий хлам. Это единственное, что выделяется.

Коул кивает, рассматривая свою детскую фотографию, а затем принимается листать другие папки и останавливается на документах Цзюнь Бэй.

– Это моя семья, – наконец говорит он. – Вот… это ее.

Он протягивает мне папку с фотографией маленькой девочки, которая с яростью смотрит в камеру и скалит зубы.

Ее грудь перевязана, а на шее виднеются шрамы. Внизу подпись: «Объект номер один, Цзюнь Бэй Мэн».

– Она была самой сильной из нас, – говорит Коул. – Цзюнь Бэй сбежала три года назад. Я даже не знал, удалось ли ей это, пока ты не показала мне результаты поиска. Не знаю, почему она ничего не сказала мне, почему не позвала меня с собой. Мы были вместе. Я думал, что мы любим друг друга. Но, наверное, она посчитала, что я буду балластом.

Он открывает остальные папки и принимается раскладывать их по порядку. Второй объект – блондинка Анна. Третий – Зиана, лысая девушка с бледной кожей, через которую проглядывают вены. Объект номер четыре – Леобен, а пятый – Коул, чье детское лицо преследует меня с тех пор, как я увидела эту фотографию.

– Зиана сбежала во время вспышки, – потирая лицо, говорит Коул. – Анна почти весь прошлый год провела на другой базе, и мы практически не общались. Мы с Леобеном единственные, кто оставался на базе до самого конца. Нам некуда было бежать, иначе мы бы обязательно это сделали.

Я закрываю глаза.

– Папа… – начинаю я, изо всех сил пытаясь говорить спокойно. – Что он с тобой делал?

Коул вздыхает:

– Не уверен, что тебе нужно это знать, Кэт. Есть вещи, которые не стоит говорить вслух, чтобы не напридумывать ужасных теорий.

– Это уже ужасно, Коул. Папа проводил эксперименты на детях. Если ты боишься, что я возненавижу его за это…

– Именно этого я и боюсь.

– Но почему это так важно для тебя?

Он тянется к моей руке и сжимает в своих ладонях.

– Это важно, потому что мы выполняем миссию твоего отца. Мы разбираемся в его заметках, чтобы сделать то, чего не понимаем, при этом подвергая свои жизни опасности. И если ты не веришь в него, то и нет смысла продолжать.

– А ты веришь? После всего, что он с тобой сделал, ты все еще веришь в него?

Коул кивает с серьезным видом.