Эмили Роуз – Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе (страница 15)

В епископских грамотах есть лишь намеки на финансовые затруднения Симона, которые зато становятся очевидными в «Житии и страстях Уильяма Норвичского» Томаса Монмутского, где сказано, что в 1150 году рыцарь находился в отчаянном положении. Он снова появляется в документах конца 1160‐х годов как хозяин избитого слуги[295]. Семья де Новеров была долгое время связана с капитулом собора и его епископом. Возможно, семейные узы соединяли Симона с приором. Бóльшая часть земель, которые держал Вильгельм де Новер в начале века – от двенадцати до тридцати трех владений по лучшим прикидкам, – оказались в руках Ферреров (Ферраров) из Уормгея[296]. Хотя Уормгеи не оставили по себе памяти крупных жертвователей приорату или епископату, по крайней мере один член их семьи стал монахом и дорос до чина субприора, а потом приора (1150–1158). Этот Ричард де Феррар являлся одним из ранних сторонников св. Уильяма; и в 1166 году племянник Ричарда, Уильям Фиц-Уильям, держал десять рыцарских феодов от епископа. Возможно, Симон был связан с приором Ричардом де Ферраром и домом Уормгеев по женской линии[297]. Реджинальд де Варенн, управлявший землями своего брата, женился на Алисе де Уормгей, позже основал приорат Уормгей и построил курганно-палисадный замок Уормгей недалеко от Кингс-Линна[298].

Возможно, перед нами пример возвышения одной ветви большой семьи эпохи Завоевания за счет другой ветви. Симон де Новер с его единственным землевладением являлся бедным родственником, цеплявшимся за свой феод и требовавшим уважения к себе как к норманнскому рыцарю. Хотя их состояния были несопоставимы, у Симона и приора Ричарда имелся общий интерес в распространении культа св. Уильяма. Симону он послужил, как мы увидим, для оправдания на суде по справедливому обвинению в убийстве. Для де Феррара поддержка бедного родственника путем распространения культа Уильяма могла стать относительно безболезненным способом защитить интересы как семьи, так и церкви.

Катастрофический Второй крестовый поход длился два долгих года. Почти никто из англо-норманнских крестоносцев, отправившихся в путь в начале 1147 года, не вернулся домой[299]. Вильгельм де Варенн погиб в январе 1148‐го в засаде, которую турки устроили авангарду французской армии (наследницей после него осталась единственная дочь); погибли и его шурин Ги де Понтье, и другие рыцари из Англии, например Стефан де Мандевиль[300]. Последний предводитель крестоносцев, король Людовик Французский, вернулся на родину летом 1149 года. Единоутробный брат де Варенна Валеран де Мелан, граф Вустерский, потерпел кораблекрушение у берегов южной Франции, возвращаясь домой в декабре. Симон де Новер, возможно, был одним из немногих, кто вернулся в Англию. В любом случае, как уже отмечалось, к концу 1149 года он уже находился в Норвиче и по уши погряз в долгах.

Единственным светлым пятном в общем мраке, окутавшем средневековый христианский мир после Второго крестового похода, был успех небогатых англичан, которые помогли захватить Лиссабон, – моряков, механиков и купцов без благородного предводителя; но это только подчеркивало катастрофу, постигшую тех рыцарей и их высокопоставленных сеньоров, которые откликнулись на призыв папы и отправились прямо в Святую землю[301]. Симон де Новер, несомненно, слышал славные истории о доблести в битве, о богатой добыче и плодородных землях, тогда как сам он зимой 1149 года был вынужден отапливать свой дом торфом с норфолкских болот, думая о жарком солнце, палящем людей, которых он, возможно, знал, – людей, преуспевших в жизни, устроившись на щедрых средиземноморских берегах, пока он сидел в сыром Норвиче, в долгах и в отчаянии, задержанный по обвинению в убийстве[302].

Глава 3

Суд

В 1150 году, после пяти лет забвения, Уильям Норвичский неожиданно получил все знаки внимания, полагающиеся святому. Он являлся в многочисленных видениях, его останки немедленно перенесли в монастырское здание, а на следующий год состоялась их translatio («перенесение») вначале к главному алтарю собора, а потом в особую часовню. На гробнице Уильяма появились ковер и свечи, а также крест. Его зубы и обрывки одежды превратились в бережно хранимые реликвии. Рядом с гробницей подобающим образом свершались чудеса, сведения о них собирались, исследовались и тщательно записывались. Уильяма упоминали в хрониках, его слава дошла до Баварии, где его внесли в мартиролог[303]. В 1149 году его почти не знали даже в Англии, а к 1150 году Уильям Норвичский именовался святым по обе стороны Ла-Манша.

Это внезапное преображение репутации Уильяма приписывали Томасу Монмутскому, который недавно прибыл в Норвич и, как традиционно утверждается, придумал обвинение в ритуальном убийстве как из личных, так и из общих благочестивых побуждений. В начале жития он сообщает читателям о том, что «особо почитает» Уильяма и преисполнен благочестивых намерений[304]. Но катализаторами поразительного превращения позабытого юноши, умершего не своей смертью, в повсеместно почитаемого святого были также политика и правосудие, общие интересы светских и религиозных институтов, утвержденные верхушкой церковной иерархии сразу после Второго крестового похода. Это преображение произошло на фоне судебного процесса.

Ил. 6 a и b. Резное изображение епископа в соборе Норвича, XII век. Норвичский замок, центр королевского правления в Восточной Англии, где состоялся первый процесс, расследующий убийство

В 1149 году сэр Симон де Новер, по уши увязший в долгах и не имевший возможности вернуть деньги своему заимодавцу-еврею, подстроил засаду, в которой этот последний и был убит в лесу недалеко от Норвича. Даже Томас Монмутский, сочувствовавший отчаянному положению Симона, не находит достаточно убедительных слов, чтобы оправдать рыцаря:

Этот рыцарь [miles] оказался в тяжком положении, ибо не располагал средствами вернуть долг и каждодневно возобновлял просьбы отложить час уплаты. Его люди [armigeri], видя своего господина в таком затруднении, устроили меж собой тайный совет, как бы освободить его от бремени долга. Посовещавшись, они отправили одного из них подкараулить еврея – который ничего не подозревал об этой уловке – словно бы затем, чтобы вернуть ему причитающееся. <…> Как только еврей прибыл, ведомый оруженосцем, на него немедленно набросились остальные, утащили прочь и убили[305].

Тело жертвы нашли и увезли в Лондон, чтобы похоронить[306]. Возможно, Симон похвалялся этим поступком, потому что о его виновности знали все, и позже он не выказывал раскаяния. «Он стал настолько дерзок и упрям, что, когда мы пришли к нему, чтобы договориться об уплате долга, – утверждали некоторые норвичские евреи (по словам Томаса Монмутского, который этих заявлений не оспаривал), – он осыпал нас проклятиями и угрозами, которых мы не заслуживаем. Поэтому мы считаем виновность рыцаря-убийцы достаточно убедительно доказанной»[307].

Большинство англосаксов наверняка с интересом следили за конфликтом среди элиты и с неподдельным любопытством прослеживали титулы и родословные участников событий. История убийства еврея и вины сэра Симона быстро разошлась по Норвичу и окрестностям: «Молва шла повсюду» (necem <…> fama divulgante cognoverunt). Люди хватались за все, что отвлекало их от многомесячных мрачных новостей о потерпевшем неудачу крестовом походе. Симона, возможно, помнили таким, каким он был в лучшие свои времена, когда он свидетельствовал важные юридические документы сразу после епископа, или на военных упражнениях, или молодым человеком, который следовал за своим дедом, управлявшим землями архиепископа. Но в последнее время в нем видели солдата-неудачника, чья жизнь уже клонилась к закату.

Вне зависимости от того, жалели его, восторгались или боялись, Симон был в долгах, и не стоит удивляться тому, что он во всем винил тех, в зависимости от кого находился. Возможно, распаленный проповедями людей, подобных Арнульфу из Лизье, брату Ральфу и иным подобным проповедникам, стареющий рыцарь думал, что ему почти нечего терять, если он убьет своего заимодавца. Следуя совету тех церковных лидеров, кто жестко высказывался против евреев и ростовщичества, Симон чувствовал свою правоту в совершении мести. Он несомненно – и справедливо – полагал, что, если дело дойдет до суда, его будут умело защищать епископ и местные монахи. Вероятно, что статус рыцаря (и, возможно, бывшего крестоносца) также способствовал его оправданию в глазах общества[308]. Рыцари часто оказывались в долгах. Чтобы платить за дорогостоящее снаряжение, а также поддерживать подобающий стиль жизни и платить своим людям, они обращались за наличными к ростовщикам. Пребывая за границей, они по большей части не получали никаких доходов и по необходимости грабили крестьян[309]. А если рыцарям не доставалось никакой добычи в военных походах, то им приходилось полагаться на непостоянные доходы от сельского хозяйства, которое вели для них арендаторы на землях, приобретаемых рыцарями в обмен на вассальную службу.

Рыцари были привычны к насилию. «Англосаксонская хроника» и «Деяния Стефана» (1149) свидетельствуют, что акты насилия совершались ими один за другим, и они не стеснялись с особенным удовольствием нападать на церковную собственность. Многие из них признавались в своих преступлениях, пытаясь в конце жизни возместить ущерб[310]. Военное дело, к которому их готовили с отрочества, означало убийства и запугивание. Рыцарство и куртуазная любовь, только начавшие развиваться в литературе XII века, не могли скрыть реальную жестокость средневековых воителей. Было множество примеров того, что рыцари нападали на церкви и монастыри, насиловали, совершали поджоги, занимались вымогательством и творили другие преступления. В Восточной Англии, например, во время гражданской войны Губерт де Мончезни захватил земли аббатства св. Бенета в Хольме, Джон де Чезни с еще одним рыцарем присвоили маноры норвичских монахов, а Вильгельм де Варенн жестоко обошелся с соседними аббатствами[311]. Пресловутое нападение на аббатства Рэмзи и Или, совершенное Жоффруа де Мандевиллем, навлекло на него презрение и страх клириков (но когда граф умер в 1144 году, это не помешало двум религиозным учреждениям вступить в жаркий спор за право торжественно похоронить его бренные останки и молиться за упокой его души)[312].