Эмили Пэн – Ослепительный цвет будущего (страница 60)

Зимой столько всего произошло. Столько всего, что мне хотелось с тобой обсудить. У меня такое чувство, что я каким-то образом тебя подвел.

Кое о чем я хотел спросить тебя целую вечность: что, черт возьми, произошло на Зимнем балу?

Из глубины души поднимается целая россыпь грязных оттенков, пачкающих все вокруг облепиховым коричневым.

Иногда Аксель бывает таким тугодумом, что мне хочется взять и встряхнуть его. Можно подумать, это я исчезла из его жизни и начала с кем-то встречаться. С кем-то отвратным. Дважды.

К черту Акселя. И к черту Лианн. Надеюсь, они там счастливы.

Гнев просачивается ниже, проникая в кисти рук.

Я пролистываю свой скетчбук и рву те картины, которые нарисовала для него в течение этой поездки, вслушиваюсь в резкий, приятный звук рвущихся страниц, измельчаю каждую из них, промасливаю бумагу пальцами.

Что, черт возьми, произошло? Это ты мне скажи, Аксель.

А затем мой мозг отправляется туда, снова баламутит эти последние месяцы, поднимая их на поверхность, заставляя вновь их вспоминать.

88

Зима, десятый класс

Новый год уже ждал нас за поворотом. Каникулы закончились, и было объявлено, что в конце февраля в нашей школе впервые пройдет Зимний бал.

– Я точно веду туда Чеслин, – заявила Каро за обедом спустя неделю.

– Серьезно? – удивилась я. – Ты правда пойдешь?

– Почему бы и нет? – ответила она.

– Ну, не знаю. Это же обычная школьная дискотека.

– Это больше, чем просто дискотека, это бал, почти как выпускной, только прийти можно всем.

Я пожала плечами.

– Я насчет выпускного-то не уверена.

Аксель опустился на свой стул и запихнул в рот три ломтика картошки фри.

– Аксель, а ты? – поинтересовалась Каро. – Идешь на Зимний бал?

Я ожидала, что он скорчит рожу и закатит глаза, но он этого не сделал. Он вдруг принялся жевать медленнее. Затем проглотил и устроил целый спектакль, открывая банку газировки и делая несколько медленных глотков. Затем съел еще три ломтика.

– Можешь не спешить, – сухо произнесла Каро.

Аксель пожал плечами, но в конце концов сказал:

– Может быть. Не исключено, что у меня есть на этот счет несколько идей.

Мне пришлось чуть ли не физически удержать свою челюсть, чтобы она не выпала. Аксель? Идет на бал?

Каро подняла брови.

– Чувак, да ты скоростной.

Именно ее реакция заставила меня снова воспроизвести в памяти этот момент и еще раз проанализировать его слова.

Что он имел в виду под «идеями»? У него что, намечалось свидание?

Но больше мы эту тему не поднимали, а потом я и вовсе забыла про Зимний бал. Дел и так было по горло: я переживала за портфолио, а еще каждый день боялась возвращаться домой, потому что знала, что там меня ждут плотно закрытые шторы, темнота во всех комнатах и тяжелый, густой воздух, пропитанный вонью кошачьего лотка, который отчаянно нуждался в чистке. В тот период главными отличительными чертами маминого состояния были мигрени и бессонница, так что она либо взрывалась от злости, либо становилась тихой, словно улитка.

Папа по-прежнему путешествовал, хотя не так часто, как раньше. Находясь дома, он фокусировался на своей новой миссии: пытался убедить меня в том, что художественный институт – это плохая затея.

– Разве ты не понимаешь, как ограничиваешь себя этим? – произнес он в тот момент, когда я провела мелком по листу бумаги.

– Я могла бы поступить в обычный институт, где есть хороший художественный факультет и другие специальности тоже, – сказала я.

Но казалось, стоит мне чуть-чуть уступить, как он начинал давить еще сильнее.

– Почему бы тебе не позаниматься химией или биологией? Ты постоянно сыплешь разными научными фактами, помнишь, например, как рассказывала мне о пигментах?

Мое лицо запылало от раздражения.

– Потому что мне интересны научные факты, связанные с рисованием. Ты хотя бы помнишь мои оценки по химии и биологии?

– Или ты могла бы изучать бухучет или экономику, а рисованием заниматься в качестве хобби. Не надо запирать себя в рамках непрактичной профессии…

– Специальность Тины – философия, а работает она в маркетинге, и это, по ее же словам, не имеет ничего общего с ее степенью.

– Всегда есть исключения. Но представь, как Тине было сложно найти эту работу.

– А что насчет тебя, пап? Не хочешь ли ты сказать, что Восточная Азия – самая полезная в мире специализация?

Он несколько раз открыл и закрыл рот.

– Как минимум благодаря ей у меня всегда был хороший шанс найти работу в академической среде.

Художественный институт не был моей целью номер один, но чем сильнее папа пытался меня отговорить, тем больше мне хотелось доказать, что он не прав. Не прав хоть в чем-то. Не прав насчет меня.

Мамы во время этих разговоров никогда не было рядом. Я подозревала, что папа специально дожидался, пока она выйдет из комнаты. Может, он боялся ранить ее чувства, ведь она-то последовала за своей страстью к искусству и стала музыкантом. Она была полной противоположностью того, что он хотел видеть во мне.

– Только невероятно удачливые и безумно талантливые люди добиваются успехов в сфере искусства, – сказал папа несколько дней спустя. – И даже в этом случае они проходят через множество трудностей. Тебе это не подойдет.

– Все, пап, я поняла. Ты думаешь, я недостаточно талантлива. Или недостаточно удачлива.

– Это ведь очень тяжкий труд, Ли. Ты хоть раз работала над чем-нибудь так усердно, что больше не могла ничего делать? По-настоящему усердно?

Я подумала о выставке в Берлине, о том, как меня выделил Нагори, как предупредил, что месяцы пролетят очень быстро. Он был прав насчет этого. А папа был прав насчет работы. Я действительно недостаточно усердно трудилась. Да и могла ли я?

Тот разговор с ним стал последней каплей: я собиралась доказать, что он не прав. Я могла усердно работать. Если Нагори верил, что я талантлива, значит, так оно и было. И я готова была сделать все, чтобы стать еще лучше. Я хотела стать одной из лучших.

Папа снова улетел на другой конец планеты, а я купила новый скетчбук, больше привычного мне формата. Правда, как только я села за работу, я поняла, что не могу ни о чем думать. Темнота нашего дома зажала меня. Когда мама была такой тихой, дом казался глубокой ямой. А когда она кричала и злилась, дом превращался в грозовую тучу, которую разрывало от собственного грома.

Хоть папа был невыносим со своими аргументами насчет моего будущего, его присутствие сглаживало грозу, успокаивало маму. Я жутко радовалась его отъездам и в то же время ненавидела их.

Была среда, когда Аксель встретил меня у нашего дома, как раз когда я выходила из вечернего автобуса, возвращаясь со школы.

– Как ты сегодня порисовала? – спросил он, кивая на художественную папку у меня под мышкой.

Я пожала плечами.

– Нагори вроде доволен.

– Супер, – сказал он.

Видеть его было не то чтобы странно, но мне показалось непривычным то, как он смотрел на меня, пока я отпирала дверь. Он последовал за мной внутрь и скинул ботинки.

– Твоя мама наверху? – спросил он.

Почти весь свет был выключен, в доме царила тишина.

– Хм, видимо.

Он сел на диван, чтобы быть подальше от меня. Я услышала, как, прежде чем заговорить, он сделал вдох – будто собирался с силами.

– Собираешься туда в пятницу?

О чем это он?

– Куда?