Эмили Пэн – Ослепительный цвет будущего (страница 31)

Вопрос пробил меня насквозь сиреневым: почему казалось, что наша семья рушится, если мы были полны любви?

Отец покачал головой, все еще улыбаясь.

– Тогда международные звонки между Америкой и Тайванем стоили три доллара в минуту. Каждый заработанный доллар я тратил на эти звонки.

Вот что дедушка и бабушка Каро назвали бы романтикой. Так и было. Лучшего определения и не подобрать. Но груз его слов лишь глубже вдавил меня в стул. Нужно было поднять эту тему за ужином. Вот бы мама была здесь, с нами, и все слышала, помогала бы папе рассказывать эту историю, улыбалась и смеялась вместе с ним.

– Давай попросим маму сыграть нам что-нибудь на пианино, – сказала я, собирая пустые пиалы.

Папа грустно улыбнулся.

– Она уже ушла наверх. Может, в другой раз. Мне нужно собираться.

– Ты уезжаешь утром? – спросила я.

Он вздохнул и кивнул.

– В десять. Машина приедет к семи.

– Ясно. Помочь?

Он удивился моему предложению.

Я с детства не помогала ему собирать чемодан. Наши сборы тогда походили на игру «охота за сокровищами»: я перекапывала все вещи в шкафу в поисках его дорогих ботинок, бегала вниз на кухню за маленьким тюбиком зубной пасты. Помню, как раздувалась флуоресцентной гордостью, когда он просил меня помочь выбрать ему галстуки.

– Спасибо, Ли, я справлюсь.

Я прислушивалась к звуку его шагов по лестнице. Топ. Топ. Топ – ноги огромного гиганта, тяжело ступающие по земле, – такие далекие, что он сам их не видел.

49

Я схожу с ума, разрываясь от рева воспоминаний, и от бесконечного счета, и плетения сети, и снова счета, осталось всего семь, всего семь дней, чтобы найти птицу.

У меня больше нет сил вспоминать. Я устала от теней и гроз, которые беспрестанно появляются из недр моего сознания; от того, как розовато-лиловый перетекает в сыроватую умбру. Я больше не могу снова и снова проживать прошлое и его ошибки.

Я сплела сеть слишком туго, и теперь мне нужно распустить ее и начать все заново. Неудачница, напоминаю себе я, потому что каждый раз, застревая в воспоминаниях, я становлюсь рассеянной, и мои пальцы путаются, и дергают, и перетягивают. Нужно сделать все правильно, чтобы поймать птицу. Вздох разочарования – и пальцы ослабляют хватку. Все возвращается к кучке тонких полосок ткани, которые завиваются на краях – там, где переплетения тонких хлопковых нитей были разделены ножницами.

Воспоминания кого-то другого – вот что мне нужно. Что-нибудь, что освежит меня и позволит расслабиться.

И я снова оказываюсь перед ящиком, вытаскиваю коробочку с благовониями. Палочек осталось не так много.

Я не присматриваюсь и не пересчитываю их – устала считать. Но одного взгляда хватает, чтобы понять: скоро они закончатся.

Спичка уже зажжена, когда я вспоминаю, что мне нужен какой-то триггер. Например, чайные листья.

Я трясу спичку, чтобы она потухла, и принимаюсь осматривать комнату в поисках чего-нибудь подходящего. Листья сработали, потому что Уайпо прикасалась к ним, потому что они важны для нее самой – это то, что якорем держит ее в прошлом.

Взгляд задерживается на коробке, принесенной птицей, – я не трогала ее с тех пор, как уехал папа. Возможно, настало время снова ее открыть.

Фотографии, письма… Я разворачиваю конверт из манильской бумаги и выгребаю содержимое. Среди прочего – страница, исписанная китайскими иероглифами, а под ней – рисунок. Я сделала его много лет назад и совсем про него забыла. Наверное, я была совсем малышкой, потому что наверху написано «Для папы» самым уродливым на свете почерком, толстыми штрихами зеленой пастели – неровно и не по центру.

Что это делает в коробке?

Интересно, что будет, если я сожгу эту картину?

Вспоминая, как перо и чайные листья превратились в пепел, я задумываюсь: ведь кто-то сохранил этот рисунок не просто так. Я не могу принести его в жертву ради очередной порции воспоминаний.

Но, моргнув, я вдруг вижу, что моя комната изменилась и трещины появились снова – теперь они доходят до середины стены. На осыпающемся потолке недостает уже нескольких участков – на их месте появились маленькие темные пустоты. И сейчас я наблюдаю, как крошится очередной кусок штукатурки. Пыль летит вниз, и на ее месте остается лишь чернота.

Раздается пронзительный визг – как тот, который мы слышали рядом с храмом. Сразу за ним – хлопки крыльев.

Взрыв красного между трещинами на потолке. Крылья переливаются миллионом оттенков: киноварь, малиновый, кровавый алый. Мимо плавно скользит длинный хвост.

Из самой большой щели выпадает перо. Оно опускается вниз, словно вздох, подлетает к рисунку, чтобы коснуться его, и исчезает.

Мне не нужно повторять дважды. Пальцы трясутся, поэтому зажечь спичку с первого раза не удается. Огонек – к палочке благовоний. Горящий кончик – к бумаге. Рисунок вспыхивает. Вперед выступают ленты черного дыма, вырастая, разворачиваясь, закручиваясь.

Темнота. А затем – искры и вспышка.

50

Дым и воспоминания

Солнце – как толстая монета, прилепленная к широкому голубому небу. Я стою на подъезде к дому – слишком хорошо мне знакомом, с его кривоватым уклоном и бортиком, к которому в дождливые дни прилипают черви. Большой желтый школьный автобус подъезжает к остановке.

Позади меня с хрипом открывается дверь, и я разворачиваюсь как раз в тот момент, когда на крыльцо выходит папа, только гораздо моложе. По запаху и солнечным цветам я понимаю, что это одно из его воспоминаний. Он широко улыбается и кричит:

– Что там у тебя, малышка?

Крошечная девочка с растрепанными хвостиками бежит ему навстречу через улицу и вверх по дороге и, как флагом, размахивает листком бумаги.

Я совсем этого не помню.

– Смотри, что я нарисовала! – кричит ему восьмилетняя Ли.

Я направляюсь за ней в дом, где папа разворачивает на столе рисунок.

– Ух ты, – произносит он вполне искренне, – мне кажется, это твоя лучшая картина.

– Это мама играет на пианино! – восклицает маленькая Ли.

– Я понял, – отвечает папа. – Ты отлично постаралась.

– Это тебе, папочка!

– Ух ты, спасибо. Думаю, она отправится сюда до тех пор, пока мы не найдем подходящую рамку!

Мое сердце переворачивается при виде того, как Ли-малышка светится от счастья ярким кадмием и как любовно папины руки отодвигают всё с дверцы холодильника, чтобы освободить место для рисунка. Заметил ли он, что уже в таком раннем возрасте я передавала пропорции и объем пианино? И что попыталась смешать несколько цветов масляной пастели для тени?

– Что думаешь? – спрашивает он.

– Выше! – отвечает миниатюрная версия меня. – Чтобы мамочка видела.

Папа подтягивает рисунок еще на несколько сантиметров.

– Не волнуйся. Это будет первое, что она увидит, когда придет домой.

– А где она? – Крошечная Ли вытягивает шею в одну сторону, потом в другую.

– Еще не вернулась. Хочешь перекусить?

– Но она всегда дома в это время.

– У нее дела, но она скоро вернется. Как насчет яблока с арахисовым маслом?

Ли-из-воспоминания корчит рожицу.

– Тошнит уже.

Папа открывает морозилку.

– Ладно… А палочки моцареллы?

Глаза маленькой Ли широко распахиваются и сияют.

– Мамочка никогда не разрешает мне есть их после школы.

Папа пожимает плечами.

– Сегодня твой день рождения, так что не вижу причин сделать исключение.