Эмили Пэн – Ослепительный цвет будущего (страница 33)

Вышла медсестра; она катила мою мать в коляске. Мама не смотрела на меня. Не смотрела на Тину.

– Я дозвонилась Брайану, – сообщила Тина. – Он сел на ближайший рейс.

Выражение маминого лица не изменилось. Ее глаза были запавшими, пустыми, как будто она несколько дней не спала и не видела солнца. Словно кто-то украл один цвет из ее системы. Когда я последний раз по-настоящему смотрела на это лицо? Я почувствовала себя опустошенной.

Всю дорогу домой мама молчала и была похожа на призрака. Медсестра забрала коляску, так что Тина перекинула мамину руку через свои плечи и то ли вывела, то ли вынесла ее через главный вход. Я шла за ними, наблюдая, как мамины ноги волочатся по тротуару, как у нее не хватает сил выдерживать даже собственный вес. Она походила на марионетку с ослабленными нитями.

Тина принесла нам из дома еды. Она разогрела жаркое, развернула огромное блюдо с рисом и фасолью, все это время с вымученной бодростью что-то рассказывая.

– Новая забава Хорхе – светящиеся в темноте ящерки. Он постоянно их везде прячет, пытаясь меня напугать. Иду я вниз посреди ночи попить воды, а у лестницы лежит пластиковая светящаяся ящерица!

Я почувствовала облегчение, когда она уехала домой готовить ужин семье. Мы с мамой сидели в столовой: жаркое разложено по пиалам, рис с фасолью – по красивым тарелкам, которые мы почти никогда не доставали, но с легкой руки Тины они снова оказались на столе. Мама не прикоснулась к еде. Одна из лампочек на полотке замигала и зажужжала. Это был единственный звук в комнате.

Мама закрыла глаза и опустилась вперед, на стол, спрятав лицо в руках.

Так мы просидели несколько часов. Я не сделала домашнюю работу. Не закрыла шторы. Мир снаружи погрузился во тьму, и фонари загорелись желтым. Соседи вышли гулять с собакой, и только тогда я осознала, что было уже как минимум десять вечера.

Мы сидели, пока во всех домах на нашей улице не погас свет. Мир отправлялся ко сну.

К дому подъехала машина, и из нее вышел папа и, вытащив свой чемодан, понес его по ступенькам на крыльцо, подходя к двери. В голове проскочила мысль, что все снова будет хорошо. Он здесь, он все исправит. Маме станет лучше.

Папа сбросил ботинки в прихожей и вошел в столовую.

– Что случилось?

Он не смотрел на меня. Мама не смотрела на него. Правда, она медленно поднялась из своего забытья и заставила себя выпрямиться на стуле. Ее глаза оставались закрытыми.

– Я в порядке, – произнесла она. Ее голос напоминал шершавый шепот.

Папа не сводил с нее глаз.

– А если серьезно?

– Я в порядке, – повторила она.

Выражение его лица поменялось.

– Дори, будь немного поконкретнее. Поговори со мной.

Мама покачала головой. Она открыла рот и снова закрыла его.

Папу трясло. Его лицо покраснело, внезапно став измученным и страшным. Его чувства пылали, словно жар от обломков атомной бомбы. Я была лишь наблюдателем, но подпалило и меня.

– Тебе снова хуже, так? – проговорил он. – Почему ты мне не сказала?

У меня было ощущение, будто он говорит о чем-то, чего я не знаю. Я внимательно наблюдала за ее лицом. Она не ответила.

– Завтра в школу, – глухо сказал он. – Нам всем пора спать.

Но на следующий день я не пошла в школу. Папа оставил записку, что отошел по делам и в магазин за продуктами. Внизу не было никого, кто удостоверился бы, что я вышла из дома и села на школьный автобус. Я проверила гараж – маминой машины не было.

Она лежала в постели ко мне спиной. Я видела, что она не спит.

– Привет, мам.

Она развернулась, прижимая к себе одеяло, и посмотрела на меня глазами воробышка – неуверенными и полными страха.

– Все нормально? – спросила я. Было очевидно, что нет.

Она помотала головой. Казалось, ничего больше не оставалось как забраться к ней в кровать и закутаться в одеяло. Она, все еще свернутая калачиком, подвинулась ко мне, и наши лбы соприкоснулись. Так я и уснула, а когда открыла глаза, мамы в постели уже не было; мои волосы были влажными, а на ее подушке чернели некрупные пятна. Она плакала. Я вылезла из кровати и пошла ее искать.

Мама была внизу: она стояла с кружкой в руках, облокотившись на кухонную стойку, и не отрываясь смотрела на свой горячий шоколад.

Я знала, что она слышала мои шаги; но она не развернулась. Казалось, будто она хочет, чтобы я увидела маленькую оранжевую баночку с аптечной этикеткой, примос-тившуюся на углу стойки.

– Что это? – спросила я, глядя на таблетки сквозь оранжевый пластик. У меня было странное ощущение дежавю – словно я уже видела ее такой: рядом с баночкой выписанных лекарств, согнутую под грузом поражения и уныния.

Или это было смутное воспоминание, до сей минуты забытое?

Мама знала, что я имею в виду. Она не подняла глаз.

– Это моя новая жизнь.

Я подошла, обняла ее за плечи и прижалась своим виском к ее.

– Если таблетки тебе помогут, это хорошо. Это хорошая жизнь.

Я ждала, когда почувствую ее кивок, но она так и не кивнула.

В час ночи мой телефон завибрировал, и я поняла, что за последние семнадцать часов не ответила ни на одно из сообщений Акселя.

«Привет», – написала я в ответ.

«Все нормально? Что случилось?»

Я вздохнула и написала: «Можно я зайду?»

«Конечно».

Мне пришлось тайком выбраться из дома, что было не то чтобы сложно. Я срезала путь по диагонали, через чужие газоны, а оттуда до дома Акселя оставалось пробежать всего минут пять – даже по снегу, достающему до щиколотки.

В подвале он плюхнулся рядом со мной на диван.

– Так что произошло?

– Фу-ух.

Я рухнула вбок так, что волосы у меня на макушке касались его бедра. Я подумала, что, повернись я не-много иначе, то могла бы положить голову ему на колени. Насколько сильно его бы это смутило?

Он осторожно потрепал меня за плечо.

Я сосредотачивалась на маленьких точках света у него на синтезаторе и огромных наушниках, лежавших в куче разбросанных нот, – так было легче говорить. Можно было не смотреть на Акселя, не видеть его реакцию.

Я рассказала ему о поездке в больницу. Рассказала, как нашла маму утром в постели и как в тот момент мне показалось, что если я оставлю ее там и пойду в школу, то окажусь виновата перед ней.

Я не стала произносить слово «депрессия», которое целый день стучало у меня в голове.

– Но я все еще не понимаю, – тихо сказал он. – Зачем она звонила 911?

Я пожала плечами, задев его ногу головой. Я чувствовала, как у меня в волосах скапливается электричество.

– Сама не знаю.

Наверное, можно было догадаться.

Но мне не хотелось.

– Боже, Ли, мне очень жаль.

Я расслабила веки, и глаза закрылись.

Проснувшись утром, я обнаружила, что все еще лежу на диване, укрытая пледом. Я медленно села. Аксель спал, свернувшись на своей двухместной кровати в дальнем углу. Я наблюдала, как его тело с каждым вдохом поднимается и опускается.

Между ребер кольнуло кипарисово-зеленой болью. Он ушел с дивана. Мы могли бы уснуть бок о бок, но он не позволил этому произойти. Наверное, это было бы странно.

А может быть, очень даже здорово.

Я встала и потянулась. Акварельный скетчбук Акселя стоял на пюпитре синтезатора. У меня зачесались руки. Я обожала рассматривать его рисунки. Иногда он разрешал мне полистать свой скетчбук, а сам рассказывал, как каждый мазок или завиток цвета превратится в соло фаготa, или трель пикколо, или арпеджио испанской гитары.