Эмили Мандел – Последний вечер в Монреале (страница 30)

– Очень даже понятно, – возразила Микаэла. – Я поздоровалась по-английски.

– А-а, – протянул он.

– Она приняла это слишком близко к сердцу.

– Фанатики. – Кристофер покачал головой. – Просто выкинь их из головы.

Что сказал управляющий? – Он поймал себя на том, что на его памяти этот разговор самый существенный с тех пор, как его дочери исполнилось девять или десять, а может, за всю ее жизнь, и он постарался выглядеть озабоченным.

– Он сожалел. Сказал, что мамаша пригрозила вызвать языковую комиссию, что со мной уже такое было, и ему не по карману штрафы языковой полиции, он надеется, что мне понятно, но…

– Что «но»?

– Мне непонятно. Это уму непостижимо. Мне там нравилось.

– Ну, я тоже считаю, что так нельзя поступать. Но, может, есть шанс вернуться через неделю или две, когда он угомонится. Как вы расстались?

– Я пожелала ему сдохнуть, – призналась Микаэла.

Он, кажется, не расслышал. В ее взгляде было что-то напоминающее ему бывшую жену. Он помакал ломтик хлеба в суп и съел, не глядя на нее.

– Послушай, – сказал он, – у меня тоже есть новости. Я продаю дом. Завтра придет оценщик.

– Что? Почему?

– Мне нужны деньги, – ответил Кристофер, – откровенно говоря.

– У тебя же есть работа.

– Есть. Фотографировать людей, сидя в машине, главным образом. Но мне нужно уехать, поэтому я на время ухожу с работы.

– У тебя есть сбережения? – спросила она.

– Были.

– А где мы будем жить?

– Ну, я буду в разъездах, а ты подыщешь себе место. Поживешь самостоятельно где-нибудь ближе к центру?

– Но я только что осталась без работы.

На это ему нечего было ответить.

– Под разъездами ты имеешь в виду слежку за Лилией? – продолжила она.

– Да. Дело не закрыто.

– А как же аванс? Ты говорил, что всегда выплачивают аванс, когда занимаешься слежкой.

– Он давно потрачен. Контракт истек.

– Я чего-то не понимаю, – сказала она.

Он на мгновение поднял глаза, затем уперся взглядом в суп. Она заставляла его чувствовать себя неловко. Он протянул левую руку и раздраженно пробежал пальцами по гладкой рукояти своей трости, прислоненной к стене.

– Чего именно? – Он приподнял стакан с водой на несколько дюймов, передумал и снова поставил на стол, поправив салфетку на коленях.

– Почему ты все еще выслеживаешь ее?

– Она похищенный ребенок, – сказал он. – Вот почему.

– Похищенный ребенок? Ты знаешь, сколько ей лет?

Он проглотил ложку супа и вдогонку отпил воды. Поставил стакан на стол и потом большим и двумя другими пальцами осторожно сдвинул его влево.

– Конечно, я знаю, сколько ей лет, – ответил он тихо, не отрывая глаз от стакана. – Я знаю о ней почти все.

– Она на два месяца старше меня. Ты знаешь, сколько мне лет?

Ложка супа зависла на полпути к его рту; он опустил ее в тарелку и коснулся губ кончиком салфетки.

– Ты же моя дочь, – сказал он.

– Очень странно, – тихо продолжала Микаэла, – что ты преследуешь двадцатидвухлетнюю женщину до самого Чикаго. Ее похитили давным-давно, ведь так?

– Не надо, – прошептал он.

Ему хотелось объяснить ей: запонка, найденная на полу в то утро, галстук на дне шкафа, взгляды, которые Элайн иногда бросала на него, когда он ложился спать ночью, исполненные такого презрения, словно он не способен был разыскать даже потерянный носок, куда уж там ребенка, но его вдруг осенило, что прошло уже много лет.

– Ты гоняешься за ней с тех пор, как нам обеим исполнилось одиннадцать лет, – упрямо продолжала Микаэла. Она чувствовала, что говорит дерзкие и опасные вещи, кроме того, она была нетрезва, она понимала, что стоит замолчать, но не могла. – А теперь она уже давно не ребенок. Это не отменяет преступления, но если ты хочешь его раскрыть, ты должен гоняться за ее отцом, разве не так?

Он промолчал. Челюсти работали вхолостую. Лицо медленно багровело.

– Ты должен гоняться за отцом Лилии, – сказала она, – если только ты не одержим ею. Почему бы тебе не признаться?

– Признаться в чем? – прохрипел он.

– В том, что ты хочешь ее трахнуть, – выпалила Микаэла.

То, что последовало, трудно было предвидеть. Ведь он ни разу и пальцем ее не тронул. А тут стакан стремглав вылетел из его рук, будто сам собой; он не помнил, как решился швырнуть его. Кристофер следил за его траекторией, словно в замедленной съемке, за линией полета, которая все явственнее тянулась к девушке, за пересечением ее лба с краешком стакана и за тем, как она упала с грохотом навзничь. В руке он сжимал трость, но не мог вспомнить, когда до нее дотянулся; он обошел стол и увидел, что она лежит на полу, неподвижная и бледная, на опрокинутом стуле, с окровавленным лбом. В тот миг он видел лишь свет и цвета: свое расплывчатое отражение в окнах гостиной на фоне темной синевы вечера, отсверки люстры в осколках стекла и брызгах воды. Он остолбенел от шока. Отшатнулся, коснулся стены и сполз на пол; вцепился в трость обеими руками так сильно, что побелели костяшки пальцев. Гостиная заходила ходуном, как лодка в бурном море.

Когда он открыл глаза, она, пошатываясь, поднималась на ноги; ее лоб кровоточил; ее качнуло, она схватилась за край стола. Она тихо ругнулась и сплюнула ему под ноги. Как лунатик, вышла из комнаты, заваливаясь вправо. Хлопнула дверь. Он услышал, как она упала на гравий, как удаляются ее нетвердые шаги. Потом воцарилась тишина. После ее ухода комната перестала вертеться, но все было слишком ярко. Он долго сидел, не шевелясь, глядя, как свет преломляется в битом стекле и пролитой воде, на сверкающей рукоятке ее суповой ложки и на полировке ее стула, опрокинутого на спинку, в крови, размазанной по паркету на месте ее падения.

– Прости меня, – сказал он, не будучи уверенным, обращается ли он сам к себе или к бывшей жене. Временами он разговаривал с матерью Микаэлы, с прежней Элайн, с еще не исчезнувшей цирковой Элайн, до того, как стал сыщиком, а она – агентом по недвижимости, до рождения Микаэлы, когда они играли в проходах до начала представления, ехали в прицепе из города в город, смотря из окон на проплывающие мимо прерии, держались за руки в тени за шатром. Возвращаясь в мыслях к этим странствиям, он думал, что не так уж они были плохи, и в моменты отчаяния он ловил себя на том, что говорит с ней. Он неуверенно встал и очень медленно вернулся на свое место за столом, тяжело опираясь на трость, грузно опустился на стул, взял ложку, долго ее разглядывал, словно не зная, что с ней делать, но в конце концов снова принялся за свой суп.

35

Утром, в последний день перед отъездом Лилии из Чикаго, Эрика стояла перед ее подъездом. Та вышла с чемоданом, и Эрика оказалась тут как тут, на тротуаре, синеволосая, дрожащая, в старом вельветовом жакете персикового цвета. Она подпирала стену дома, разглядывая свои ступни, волосы падали ей на лицо, и Лилии показалось, что она так стоит уже давно. Очертания плеч говорили о переутомлении и о том, что она провела тут ночь.

Лилия произнесла ее имя, и та быстро подняла распухшие глаза.

– Эрика, что ты тут делаешь в такую рань?…

– Я не хочу, чтобы ты уходила.

Лилия поставила чемодан. Эрика осторожно шагнула к ней, споткнулась и внезапно очутилась в объятиях Лилии. Она пахла сигаретами и духами.

– Эрика, – прошептала Лилия в ее синюю шевелюру, – Эрика, прости меня… мне и правда…

– На что тебе этот Нью-Йорк? – Плечо Лилии заглушало голос Эрики. – Почему ты не хочешь остаться со мной? Ты же там никого не знаешь.

– Извини, но мне нужно ехать. – Плечи Эрики содрогались. Лилия неуклюже ее обнимала. – Ты же знала, что я не собиралась здесь задерживаться, когда мы встретились. – Ее слова звучали непростительно, когда она сама их услышала, но она закрыла глаза и продолжала: – Тебе известно, что я всегда ухожу.

Эрика отшатнулась от нее. Она все еще плакала, но не стала смотреть Лилии в глаза. Синие волосы занавесили ее лицо. Она отвернулась и, казалось, поплыла по истресканному тротуару, засунув руки глубоко в карманы, опустошенная, узкоплечая фигурка с волосами, словно тропический ливень, и тенями, собирающимися в лужи под ногами, ссутуленная и разбитая на предрассветной мостовой. На углу она свернула влево и исчезла из виду, но лишь спустя несколько минут Лилия смогла поднять чемодан и уйти с места преступления, не переставая оборачиваться. Отчасти в ожидании, отчасти в надежде, что Эрика побежит за ней.

Лилия стояла на перекрестке с чемоданом, дожидаясь зеленого, и все, о чем она могла думать, были танец с Эрикой прошлой ночью, когда она призналась, что уезжает. Поначалу Эрика повела себя уверенно и мужественно, подарила Лилии серебряную цепочку на память, как она сказала, и понадобилось время, чтобы кожа Лилии привыкла к подарку.

– Значит, ты все-таки уходишь, – сказала Эрика, – как ты и говорила.

– Как я и говорила. Прости. Да. Завтра утром уезжаю. Билет в кармане. Наше время почти истекло. – Лилия не стала говорить «Ты значишь для меня так много, что я предупреждаю тебя об уходе».

– Что ж, всего хорошего, – сказала Эрика. Начало единственной размолвки с ней. – Это смелый поступок.

Голос Эрики слегка задрожал. Она поднялась на танцплощадку и принялась отчаянно отплясывать. Она была прекрасна. Лилия отправилась следом за ней и смотрела на нее, прислонившись к стене, не зная, как поступить, затем присоединилась к Эрике в толпе. Танцуя, думала, может, вернуть билет и получить деньги, что в этот раз можно было бы остаться, зная наперед, что это безнадежно: если она не уедет сейчас, то уедет позднее, а Эрика танцевала, зажмурив глаза, и ее лицо лоснилось от пота и слез. Лилия танцевала перед ней, но Эрика отказывалась взглянуть на нее. Потом они уселись в бельэтаже бара и спорили о смелости и автобусных расписаниях. Это был предпоследний раз, когда Лилия видела ее.