Эмили Генри – Забавная история (страница 57)

— Ладно, вернёмся к насущной проблеме. К этому всему.

— Точно, — говорит Джулия. — Вот что мы делаем: фотографируем и размещаем в интернете всё, что можем. Затем я отправляю вещи почтой по мере их продажи. В качестве благодарности за то, что мне позволили остаться здесь.

— А тем временем у меня дома достаточно места для всего этого, — говорит Эшли. — Мы внесём это в каталог, составим список, а затем я буду хранить это до тех пор, пока оно не будет продано.

— Давай, — говорит Джулия, видя мою нерешительность. — Разве не здорово было бы просто... отпустить все эти вещи?

Я просматриваю вещи, о которых идёт речь. Чего я жду?

«Вот этого, — думаю я. — Их. Чтобы не быть одинокой. Чтобы друзья стали свидетелями крушения этой мечты».

Я беру коробку у Джулии.

— Я готова.

Она хлопает в ладоши.

— Я принесу вино.

Эшли ставит в очередь плейлист, который называется «Ты разведена, но не мертва», композиции в котором по темпу напоминают музыку для занятий на велотренажёрах. Джулия наливает каждой из нас по бокалу совиньон блан, наполняя мой до краёв, вытаскивает абсолютно всё, что есть в шкафу, и раскладывает на полу в гостиной.

Мы передвигаем лампы, чтобы получить хорошее освещение, и фотографируем так, словно каждая вещь — это элемент места преступления.

Я записываю краткие описания, которые Джулия обещает опубликовать в нескольких различных приложениях для перепродажи, и, честно говоря, это довольно весело.

Спустя несколько часов и три бокала вина мы, наконец, добираемся до самого платья.

— Ну, очевидно, ты должна его примерить, — говорит Эшли.

— Да, — Джулия снова хлопает в ладоши.

Я пихаю сверток ткани в её сторону.

— Можешь сама примерить, если хочешь.

— Это не она выбирала, — перебивает Эшли. — Это сделала ты. Разве ты не хочешь взглянуть на него в последний раз?

— Что ещё более важно, — перебивает Джулия, — разве ты не хочешь, чтобы твои друзья увидели, как сногсшибательно ты в нём выглядишь, прежде чем наступит Хэллоуин, и ты будешь проезжать мимо студенческого общежития, где какую-то девчонку-подростка в парике невесты Франкенштейна и твоём платье стошнит прямо на него?

В её словах есть резон. Никто никогда не видел меня в этом платье, кроме моей мамы и моей несостоявшейся свекрови. Если я его продаю, то могла бы, по крайней мере, проводить его в этот путь с пафосом.

— При-мерь, — скандирует. Эшли. Джулия тут же присоединяется. — При-мерь! При-мерь!

— Ладно! Хорошо! — уступаю я. — Я примерю!

С радостным визгом Джулия толкает скомканное платье обратно мне в руки, а Эшли наклоняется, чтобы долить мне вина.

— Так держать, девочка, — говорит она.

Я поворачиваюсь и направляюсь в ванную, чтобы снять рабочую одежду.

Мне требуется несколько попыток, чтобы натянуть платье через голову, слои шёлка и органзы обвиваются вокруг меня всё более нелепым образом, пока, наконец, мне не удаётся просунуть сквозь них лицо, словно я неуклюже вылупляюсь из яйца за три тысячи долларов.

Я даже не хотела свадебное платье. Я планировала купить кремовое шёлковое или атласное платье за пару сотен баксов. Но мама Питера захотела, чтобы я хотя бы примерила несколько свадебных платьев, и, как ни странно, моя мама согласилась. Они обе прилетели на выходные в Вирджинию, и мы втроём — мама, Мелли и я — провели шесть утомительных часов, потягивая бесплатное шампанское и минеральную воду «Перье» в лучших свадебных бутиках Ричмонда.

Я была готова поблагодарить их обеих за то, что они уделили мне время, и подтвердить свои планы просто купить несвадебное платье, пока мы не зашли в последний, специализирующийся на винтажных платьях магазин, о котором Мелли прочитала в интернете.

Мама помогла мне надеть платье, и когда она закончила застёгивать пуговицу у основания моей шеи, мы обе посмотрели в зеркало и замолчали. Она сжала мои плечи и глубоко, прерывисто вздохнула — для неё это было всё равно что разрыдаться.

Затем она сказала тихим, дрожащим голосом:

— Ты похожа на Грейс Келли.

— Я совсем не похожа на Грейс Келли, — прошептала я в ответ.

— Это то самое, — сказала мама. — Не так ли?

Платье стоило три тысячи долларов, и я уже — после долгих протестов — позволила Питеру и Коллинзам оплатить почти всё. Если бы счета оплачивали мы с мамой, нам пришлось бы просто расписаться в администрации, и меня это устраивало, но семья Питера была традиционной, и я хотела, чтобы они остались довольны.

— Думаю, я выберу что-нибудь попроще, — сказала я, чувствуя комок в горле.

Мама вздохнула и притянула меня к себе, положив подбородок мне на плечо и удерживая мой взгляд в зеркале.

— Позволь мне сделать это.

— Ты уже всё сделала, — сказала я ей. — Абсолютно всё. И ты даже не веришь во всё это.

— Милая, — она перебросила мои волосы через плечо. — Я верю в тебя. Я верю, что у тебя должно быть и будет всё, о чём ты когда-либо мечтала, если ты не боишься добиваться этого.

Это был первый раз, один из немногих, когда я задумалась, действительно ли мама так счастлива сама по себе, как кажется.

— Это то самое, — повторила она, целуя меня в висок. — Ты моя единственная.

— Ты тоже моя, — сказала я.

Она улыбнулась.

— Нет, малыш, — сказала она. — Теперь у тебя двое.

Когда всё разрушилось, от неё не было никаких реплик вроде «Я всегда говорила тебе не полагаться на мужчин». Были только доброта, утешение и резкая критика Питера.

Я всё ещё чувствовала себя виноватой из-за платья, но всякий раз, когда я заговаривала о возможности вернуть ей деньги, она шутила, что на самом деле она должна мне, поскольку ей никогда не требовалось вносить за меня залог из тюрьмы или заменять гаражные ворота, в которые я въехала на машине, «как нормальный подросток».

То, как моя мама говорила о «нормальных подростках», ясно давало понять, что она была из тех, о ком снимают фильмы, из тех, кто вылезает из окон спальни и разбрасывает бутылки пива в лесу.

Когда я натягиваю платье на плечи, Эшли стучит в дверь и кричит мне что-то, похожее на вопрос, но из-за плотного матерчатого кокона, с которым я борюсь, слов не разобрать.

— Подожди! — отзываюсь я. — Дай мне минутку! — ещё один приглушённый ответ.

Мне, наконец, удаётся расправить все слои и повернуться спиной к зеркалу, чтобы нащупать молнию. Она застревает три раза, прежде чем я довожу её до лопаток.

Затем я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть гладкий шёлковый лиф в зеркале над раковиной. Высокий вырез лодочкой и обнажённые руки. Расклешённая юбка. Карманы, которые добавила швея в магазине. Я была в восторге от карманов.

На секунду я позволяю себе почувствовать грусть.

Я оплакиваю викторианский дом с верандой и великолепную новую кухню, где Питер готовил мне ужин. Детей, которые у нас могли бы быть, и родителей, которыми мы могли бы стать. То, как переступание порога ощущалось словно попадание в тёплые объятия.

Но, честно говоря, само платье уже не производит такого впечатления, как раньше. Возможно, потому, что оно стало мне мало на полтора размера, швы натянулись, а декольте задралось, словно я героиня Тессы Дэйр, нарывающаяся на скандал. Вот только модели для обложек исторических романов Тессы выглядят сексуальными и храбрыми, а я выгляжу сбитой с толку и нелепой.

Я выхожу из ванной и направляюсь в гостиную с драматичным «Та-да!».

Это невероятно неприятно — выходить в облегающем свадебном платье в пустую комнату.

— Эй? — я прокрадываюсь на кухню. Там пусто, хотя телефон Эшли лежит на столе, а через Bluetooth-динамик всё ещё звучит «Love Is a Battlefield» из её плейлиста.

Я возвращаюсь в гостиную, но их там нет. Позади меня с лязгом открывается входная дверь.

Я поворачиваюсь и резко останавливаюсь. И Майлз тоже.

— Привет, — говорю я.

— Привет? — он произносит это как вопрос, и на его лице застыло выражение, похожее на ужас.

Наверное, потому, что я расхаживаю по квартире в платье со свадьбы, которой так и не было, а Пэт Бенатар поёт мне серенаду из кухни.

— Я не ношу это, — быстро говорю я.

— Ладно, — говорит он.