Эмили Генри – Забавная история (страница 19)

— Понятия не имею, как это включилось.

— В этом грузовике, вероятно, водятся призраки, — соглашаюсь я.

— Точно, — он выезжает на гравийную дорожку. — И если заиграет саундтрек к фильму «Звезда родилась», просто не пугайся. Потому что призраку это тоже нравится.

— С каждой секундой этот призрак становится всё трагичнее, — говорю я.

— Он в полном порядке, спасибо, — говорит Майлз.

— Процветает? — спрашиваю я.

— Процветает, — соглашается он.

— Что ж, если у него есть какие-нибудь советы для остальных, — говорю я, — пусть свяжется со мной.

— Дафна, — говорит он. — Первый совет, который кто-либо даст тебе, чтобы улучшить твою ситуацию — это сходить к «Большому Луи». Как это возможно, что ты живёшь здесь уже...

— Тринадцать месяцев, — подсказываю я.

— Целых тринадцать месяцев, — говорит он, — и не ела картошку фри Петоски?

— Что такое картошка фри Петоски? — спрашиваю я.

Он хмыкает.

— Неудивительно, что ты в такой депрессии.

— Это заведение в Петоски? Мы что, полтора часа будем ехать за картошкой фри?

— Нет, они названы в честь камней Петоски.

— А это...?

Проселочная дорога подходит к перекрёстку, требующему остановки, и Майлз, по сути, сворачивает на обочину, чтобы посмотреть на меня.

— Дафна.

— Такой разочарованный вид. Каждый раз, когда ты произносишь моё имя.

— Питер держал тебя запертой в бункере? — спрашивает он.

— Просто расскажи мне об этих камнях, Майлз.

— Это окаменевшие кораллы, — говорит он, как будто это должно быть очевидно. Он отпускает тормоз, и мы проезжаем пустой перекресток.

Я спрашиваю:

— И это как-то связано с картофелем фри?..

— С натяжкой, — отвечает Майлз. — Но она восхитительна. Я имею в виду картошку фри. Она посыпана сыром и халапеньо.

— Ну, это объясняет, почему я это никогда не пробовала, — говорю я. — Питер не большой любитель острого и жареного. Он больше из тех парней, которые пьют смузи из ростков пшеницы и нежирное мясо после дня тренировки ног.

— Что? — спрашивает Майлз, слегка забавляясь. — Тебе не разрешалось есть без Питера?

Я закатываю глаза.

— Дело было не в том, что «мне не разрешалось». Я не умею готовить. Он умеет.

На нашем втором свидании он приготовил мне ужин. Лосось со спаржей и салат из макарон, подходящий для кето-диеты. Я была бы менее впечатлена, узнав, что он был олимпийским чемпионом. Пока я росла, мама не занималась кулинарией. Мы питались едой на вынос и еженедельно ели начом. Но Питер начинал каждый день с зелёного смузи и почти каждый вечер готовил ужин с нуля. На мой взгляд, это был пик домашней жизни.

Через пару месяцев совместной жизни он попытался научить меня основам, но я всегда слишком тормозила процесс, поэтому вернулась к обязанностям по мытью посуды.

— Ростки пшеницы, — Майлз качает головой. — Вы ведь были той парой, которая вместе ходит в спортзал, верно?

— Я имею в виду, — говорю я, — что мы были парой, и у нас были абонементы в спортзал.

— И вы ходили туда вместе, — говорит он. — По регулярному расписанию.

Мы так и делали. Это был один из немногих положительных моментов в завершении наших отношений — я больше не чувствовала вины за то, что не сходила в спортзал. Питер занимался практически всеми видами физических упражнений, но я была медленнее и менее координированной, чем он, поэтому те несколько раз, когда мы пытались отправиться в поход или покататься на велосипедах, это скорее вызывало досаду, чем приносило пользу. В тренажёрном зале мы могли заниматься каждый своими делами, но всё равно проводить время вместе. Учитывая, насколько напряжённой была его работа, это время было ценным.

— Мы оба очень организованные люди, — говорю я. — Мы всё делали по расписанию.

Майлз бросает на меня взгляд. У меня мурашки бегут по спине.

— Хорошо, да, это мы тоже делали по расписанию, — говорю я.

— В этом нет ничего плохого, — говорит он. — Жизнь может быть очень занятой.

Я пристально смотрю на него, пытаясь понять, действительно ли он в это верит или считает меня уморительно скучной. Возможно, Питеру это тоже показалось скучным.

Неверно истолковав выражение моего лица, Майлз говорит:

— Нет, у нас не было расписания. Но это могло бы быть полезно. Иногда мы с ней начинали жить своими собственными жизнями. Но я не против расписания. Просто я против ростков пшеницы.

Я случайно фыркаю, немного не веря своим ушам.

Глаза Майлза сужаются в усмешке.

— Я никогда в жизни не пробовал ростки пшеницы. Я не уверен, что даже с ножом у горла смог бы сказать, что такое ростки пшеницы.

— Никто не смог бы, — отвечаю я. — Но я говорю о календаре.

— О календаре?

— Да, о календаре.

Он изображает на лице невинное замешательство.

— Ты случайно не имеешь в виду ту доску размером во всю стену, на которой ты отслеживаешь свою зарплату, телефонные звонки маме и свой менструальный цикл?

— Нет, — говорю я, — я говорю о твоём полном нежелании планировать заранее и придерживаться графика. Это указывает на то, что ты против расписания.

— Я просто не понимал, насколько важно для тебя знать, где я, — поддразнивает он. — Может, мне поделиться с тобой местоположением своего телефона?

— Нет, всё в порядке. Я бы не хотела подрезать тебе крылья, подавлять твой дух и всё такое.

— Я занесу свои дела в календарь, — говорит он. — Если это действительно важно.

Я пожимаю плечами.

— Всё в порядке. Только не сердись, если я приду домой, когда ты будешь развлекать даму... о боже мой. Это действительно песня из «Звезда родилась»!

— Правда? — вежливым тоном спрашивает он. — Странно.

— Значит, ты ещё не перешёл к фазе гнева, — говорю я.

Он пожимает плечами.

— Я не знаю, есть ли во мне эта фаза.

— Серьёзно? — удивлённо спрашиваю я. — Я неделями не выходила из этой фазы...

— Злость никогда ничего не исправит, — говорит он.

— Как и хандра.

— Я не хандрю. Я просто люблю грустную музыку.