Эмили Генри – Забавная история (страница 14)

— Я не думаю, — говорит она. — Это Лэндон так думает. Моя версия — программа защиты свидетелей.

Есть просто неумение вести светскую беседу, а есть такой уровень замкнутости, что ваши коллеги предполагают, будто вы недавно давали показания против главаря мафии, и я никогда не подозревала, насколько тонка грань между этими двумя понятиями.

В свою защиту могу сказать, что Лэндону девятнадцать лет, и он почти всегда слушает шугейз в своих AirPods на громкости запускаемой ракеты, так что не похоже, что у нас было много возможностей сблизиться.

(Шугейз — это направление альтернативного и инди-рока, — прим)

— Уборная в той стороне, — говорю я, ведя её внутрь.

Эшли вовсю глазеет по сторонам, следуя за мной, и, по-видимому, её не беспокоит отсутствие оборудования для наблюдения.

Мы останавливаемся перед входом в коридор, где комната Майлза, ванная и моя комната примыкают к гостиной.

— Милое местечко, — говорит она.

— Спасибо, — говорю я, хотя, честно говоря, всё это место — заслуга Майлза, причудливая смесь предметов из секонд-хэндов пятидесятых-семидесятых годов, шик Лорел-Каньона.

Эшли закрывается в уборной — вполне возможно, думаю я, чтобы порыться в моём шкафчике с лекарствами — а я возвращаюсь на кухню за ещё одним стаканом воды. В колледже я очень близко к сердцу принимала плакаты, которыми были увешаны наши комнаты в общежитии: «ОДИН К ОДНОМУ, ЕСЛИ УЖ НА ТО ПОШЛО» — говорилось на них, под изображением бутылки пива рядом со стаканом воды. Привычка закрепилась.

(Судя по всему, плакат предлагает пить столько же воды, сколько вы выпили алкоголя, — прим).

Из кухни я слышу, как со скрипом открывается дверь ванной, и возвращаюсь в гостиную, но Эшли там нет.

— Ты катаешься на сноуборде? — кричит она из-за угла, дальше по коридору.

— Что? — я прохожу через дверной проём и вижу её не справа, в своей комнате, а слева, в комнате Майлза. Она бродит по комнате, как по музею, переходя от сноуборда и потрёпанных хоккейных клюшек в углу к растениям и подставкам для благовоний на подоконнике.

— Это комната моего соседа по квартире, — говорю я ей.

Она читает крошечный текст по краю рекламного плаката в рамке, но моё внимание приковано к фотографии Майлза и Петры в рамке на его комоде. Они стоят перед озером, она обнимает его за талию, и он, менее потрёпанный, с обожанием смотрит на неё сверху вниз. Она стройная и милая, а он поджарый и обаятельный, и невозможно ненавидеть эту её версию, ту, которая делала его таким счастливым. Пока до меня не доходит, что теперь она делает Питера таким счастливым.

Я всегда думала, что нам с ним было так хорошо вместе. Он был стабильным, надёжным и целеустремлённым человеком. У него был план на пять лет, причем не скучный. Мы собирались вместе посмотреть на цветение сакуры в Японии, посетить Дубай, увидеть Эйфелеву башню. Но мы также собирались откладывать деньги на пенсию и устраивать ежемесячные обеды с его семьёй.

Короче говоря, Питер был полной противоположностью моему отцу, который иногда был любящим отцом, но редко присутствовал в моей жизни.

Мне потребовалась длительная терапия, чтобы перестать тяготеть к эмоционально недоступным мужчинам, которые в одну неделю делают с тобой одинаковые татуировки, а в следующую уже встречаются с твоей соседкой этажом выше. Я испытала огромное облегчение, когда наконец влюбилась в того, кто действительно хотел любить меня в ответ.

Парень, который стремился к отношениям, которые были у его родителей. Который любил рутину, отвечал на сообщения в разумные сроки и делился со мной своим календарём.

Возможно, если бы мы не переехали сюда, мы всё ещё были бы вместе.

С другой стороны, может быть, через пять лет он всё равно бросил бы меня ради Петры. Может быть, они действительно созданы друг для друга, как он убеждён. Меня тошнит от мысли, что, возможно, её место там, в том доме, который я считала своим, в то время как мне нет места нигде.

Эшли указывает на две с половиной пары кроксов (да, это пять отдельных кроксов), стоящие на полке шкафа.

— Прошу прощения, — говорит она. — Сколько кроксов у этого человека?

— Ну, — отвечаю я. — Как минимум эти и те, которые, как я полагаю, сейчас на его ногах.

Она смотрит на кроксы.

— Работник сферы услуг, медбрат или обычный чудак?

— Из сферы услуг, — подтверждаю я, а затем с нежностью добавляю: — Но ещё и чудак. Кстати, сегодня вечером мы должны попробовать пино.

— Почему это напомнило тебе о пино? — спрашивает она, но, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, я забываю, что она спрашивала.

Мой желудок переворачивается при виде стены за изголовьем кровати Майлза.

Я никогда раньше этого не замечала, потому что бывала здесь всего один раз.

Десятки полароидных снимков развешены аккуратными столбцами. Более аккуратными, чем они были бы в исполнении Майлза. Вероятно, они сохранились со времен его эры Петры.

Что имеет смысл, учитывая, что они очень чётко рассказывают историю их отношений. Три года праздничных тортов. Три года маленьких рождественских ёлок, украшенных мишурой. Три года паддлбординга, прыжков со скал, потягивания вина на фоне заката, катания на мопеде на фоне, как я полагаю, Средиземного моря. Три года улыбок друг другу в губы, запустив руки в волосы друг друга.

Они выглядят такими счастливыми.

Я чувствую себя незваной гостьей, видя их такими, не говоря уже о том, чтобы позволять моей коллеге пялиться на свидетельства его неудавшихся отношений.

— Нам пора идти, — говорю я, быстро уводя Эшли обратно в коридор и закрывая за нами дверь.

«Примет ли он её обратно? — я ловлю себя на том, что задаюсь этим вопросом, прежде чем плавно перейти к вопросу: — Приму ли я Питера обратно?»

— Определённо нет, — говорю я вслух.

— Что? — спрашивает Эшли.

— Ничего! — говорю я. — Пойдем выпьем вина.

Эшли следует за мной до входной двери, крутя головой из стороны в сторону.

— Ты видишь призраков или что-то в этом роде?

— Или что-то в этом роде, — спрашиваю я.

— Что ж, Винс, — говорит она. — Может, ты и не из ФБР, но ты определённо интереснее, чем кажется по всему этому твиду.

— Моя фамилия Винсент, — сообщаю я ей.

— Видишь? — говорит она. — Целый слог, о котором я ничего не знала. Ты полна сюрпризов.

— Ненавижу сюрпризы, — говорю я ей.

«Черри Хилл», как и большинство местных виноделен, находится на полуострове, который вдаётся в бескрайнюю северную излучину озера Мичиган. Виноградники раскинулись на пологих холмах по обе стороны длинной гравийной дороги, которая ведёт к самой винодельне, состоящей сплошь из гладкого стекла, бальзового дерева и гофрированного металла. Парковка забита людьми, окружающие её сады пышут яркими цветами, которые заходящее солнце окрашивает в розоватый цвет.

За цветами и живыми изгородями на лужайке расставлены белоснежные столики, посетители с бокалами на изящных ножках прогуливаются от площадки для игры в бочче на одном конце до пруда с утками на другом. Над зоной отдыха висят светильники в виде шаров, которые только и ждут наступления темноты, чтобы зажечься.

— Это великолепное место, — говорю я, вылезая из потрёпанного хэтчбека Эшли. Уже холодает, и я жалею, что не захватила куртку.

Она искоса смотрит на меня.

— А ты разве здесь не бывала?

Думаю, моё откровенное восхищение выдало меня.

— Питер не был любителем вина.

— Питер? — переспрашивает она. — Это твой бывший, верно?

Я выдавливаю из себя «угу».

Эшли закидывает свою огромную сумку на плечо и подтягивает подол мини-юбки к голенищам замшевых сапог до колен, направляясь к входной двери.

— А как насчёт твоих друзей? Среди них тоже нет любителей вина?

Я не говорю ей, что все наши друзья были общими.

Я не говорю ей, что формально это означает, что у меня не было друзей. Даже после всех тех романов Фрэнка Герберта, которые я прочитала, просто чтобы было из-за чего сблизиться со Скоттом.

— Думаю, что нет, — отвечаю я. — А как насчёт тебя? Ты ведь бывала здесь раньше, верно?

— Всего дважды, — говорит она. — Дюк тоже не был любителем вина.

— А Дюк...? — я открываю дверь.

— Здоровенный конь, — говорит она. — А ты как думаешь, Дафна? Он мой бывший муж.

— Полагаю, я могла бы догадаться, — признаю я и следую за ней внутрь.