Эмили Эдвардс – Толпа (страница 34)
— Есть новости от Элизабет?
Звук имени как пощечина. Вначале шок, потом накатывает боль и начинает саднить. Брай качает головой.
— Ага, у меня тоже нет. Она не отвечает на сообщения. Теперь уже четыре ребенка попали в больницу, но только Клемми в коме.
Кажется, что воздух завибрировал от этого слова.
— Что ты сказала?!
— О черт… Но ты ведь знала, что она в больнице…
— Клемми в коме?!.
— Видимо, в искусственной. Стив сказал, это поможет бороться с воспалением мозга…
Роу старается говорить ровным успокаивающим тоном, отчего Брай только больше хочется завизжать. Эш сказал, все уверены, что она скоро поправится, что через несколько дней она будет дома. Он ничего не говорил про кому — про
Роу еще что-то говорит, уже быстрее, но Брай не слушает, она знает только, что ей нужно уйти отсюда, уйти домой к Эшу, услышать правду от него. Она срывается и бежит по узкой асфальтированной дорожке. Позади кричит Роу, но голос подруги становится все тише. Брай выдохлась; в боку начинает колоть. Как только за ней закрывается деревянная калитка, она хватается за бок и останавливается. Она на кладбище, снова одна. Дышать тяжело и больно. Она чувствует, как кровь пульсирует в висках. В голове глухо стучит, как будто тикает старая бомба. Перед ней другая тропинка, по обе стороны от нее виднеются оспины могил. Раньше они гуляли здесь с Альбой, пока та не стала задавать слишком много вопросов, на которые Брай не могла дать приемлемого ответа.
— Мам, а что они там под землей едят?
Она помнит, как они были здесь в последний раз. Альба, в маске Бэтмена, купальнике, легинсах и резиновых сапогах, остановилась перед одной из маленьких могил.
— Ма, а почему эта такая малюсенькая?
Она озадаченно нахмурилась. Брай, растерявшись, не ответила сразу, поэтому Альба предположила:
—
И Брай кивнула.
— Да, наверное, поэтому, — сказала она. — Пошли, Альб.
Как обычно, она выбрала простой вариант. Брай закрылась от жгучей неловкости, от пытливого ума дочки, спряталась в безопасности, пытаясь вспомнить, что есть в холодильнике, чтобы приготовить для Альбы на ужин. Но сейчас она останавливается и смотрит на могилку. Конечно же, это был не человек без ног, а ребенок. Бетани Льюис. 1912–1917. Ниже, сквозь зеленый мох проступают слова «Таковых есть Царство Небесное». За маленькой могилой Бетани еще одна, Сэмюэля Льюиса. Он умер через два года после сестры. 1915–1919. А рядом с ним еще одна, Мэтью Льюиса. Брай уже не может прочесть даты: глаза заволокло слезами. Она представляет себе их маму: женщину, которая оставляла часть кровоточащего, но все еще бьющегося сердца у могилы каждого из своих малышей.
Брай продолжает неуверенно идти, но теперь ее взгляд замечает все маленькие надгробия. Они возникают справа и слева, требуя ее внимания. «Посмотри сюда! Взгляни на нас!» — зовут они тоненькими голосами. Но она не может. Брай снова пускается бегом через лес и вниз по Невилл-роуд, поворачивает на Сейнтс-роуд. Она старается не смотреть, но не может хотя бы мельком не взглянуть на дом Чемберленов. Шторы по-прежнему задернуты, на крыльце лежит букетик роз из сада Джейн. Они красивые, но воспринимаются как знак того, что худшее еще впереди.
29 июля 2019 года
Элизабет выясняет, что сегодня утро понедельника, когда анестезиолог и консультирующий врач мистер Браунли сообщают ей и Джеку, что они «удовлетворены»: воспаление мозга Клемми понемногу проходит.
— Значит, вы довольны прогрессом? — спрашивает Джек, подавшись вперед в кресле. Он говорит на том языке, которым пользовался много раз: на языке родительских собраний, диктантов и занятий фортепиано.
Элизабет кажется странным, что те же самые слова используются, когда речь идет о воспаленном мозге ее ребенка, но она присоединяется к разговору, потому что хочет знать. Они, то есть Клемми, «хорошо справляются»?
— Мы пока не можем сказать, насколько мозг Клемми поражен энцефалитом. Но мы оба удовлетворены тем, что она готова перейти к следующему этапу: мы считаем, что ее можно выводить из комы.
Опять это слово, «удовлетворены». Они пожимают друг другу руки, а Элизабет молча умоляет мистера Браунли или анестезиолога сказать что-нибудь обнадеживающее, хоть что-то, что поможет им с Джеком продержаться в предстоящие долгие часы. Увы, ни один из них ничего подобного не говорит; они лишь кивают и формально улыбаются, а затем расходятся в разные стороны.
Элизабет и Джек остаются наедине. Джек кладет теплую ладонь на колено Элизабет:
— Это хорошие новости, любимая, чертовски хорошие новости.
Джеку хочется снова затянуть песню о том, как все будет хорошо, но на этот раз Элизабет подпевать не будет.
Она похлопывает его по руке, словно он собачонка, на которую у нее сейчас нет времени.
— Я возвращаюсь к ней.
Она встает, но Джек тянет ее назад.
— Милая, может, возьмешь такси и съездишь ненадолго домой?
Глаза у него красные, воспаленные.
— Ты же сказал, что мальчики в порядке и у твоих родителей все под контролем.
— Да-да, все так, но они все равно беспокоятся и так скучают по тебе.
Элизабет накрывает ладонью руку Джека, несколько секунд успокаивающе пожимает ее, а затем отпускает.
— Пожалуйста, Джек, не заставляй меня чувствовать себя виноватой. Я не справлюсь, если ты будешь заставлять меня испытывать чувство вины.
— Я и не собирался, Элизабет, я просто очень волнуюсь за тебя.
— Да, но, если я съезжу домой, ничего не изменится, — она открывает дверь в коридор, который приведет ее к дочери. — Я никуда не поеду. Ты поезжай, повидайся с мальчиками, передай, что я потом позвоню им по фейстайму и что я очень сильно их люблю. И не проси меня больше оставить ее.
Элизабет придвигает стул поближе к Клемми. Ее дочь все еще потеряна, заперта внутри себя. Другие люди — медсестры, анестезиолог, кто-то еще, — приходят и уходят, но Элизабет остается на месте, держа Клемми за ручку, маленькую и безвольную. Иногда она наклоняется вперед и опирается лбом о руку, иногда ее голова заваливается назад. Так проходит несколько часов. Она почти ни о чем не думает; в голове пустота, заполненная белым шумом. Проходит еще несколько часов. Ее сердце бьется в одном ритме с попискиванием аппаратов, поддерживающих жизнь ее дочери. Не-пре-кра-щай, не-пре-кра-щай.
Сначала чуть шевелится ступня Клемми — это первое, что замечает Элизабет. До того, как это произошло, Элизабет не замечала, как тихо было в комнате до этого еле заметного движения под простынями. Оно повторяется снова и снова. Как будто сквозь нее пропускают электрический ток, Элизабет резко выпрямляется и обеими руками сжимает руку Клемми. «Ай, мама, слишком сильно!» — она представляет, как жалуется Клемми.
— Еще разок, куколка, прошу тебя, пошевелись еще раз, дорогая, — шепчет Элизабет.
На этот раз шевелятся обе ноги, будто ей щекочут пятки.
Элизабет целует ей ручку, затем нажимает на кнопку вызова персонала, потом снова целует дочери ручку и шепчет: «Спасибо, спасибо, спасибо», — сама не зная, к кому обращается.
Приходит медсестра, потом незнакомый Элизабет врач. Еще анализы, еще проверки. Клемми начинает двигать ногами. Затем взмахивает руками, как испуганная птица, которая хочет взлететь. Кто-то, видимо, позвонил Джеку, потому что он снова здесь. Он сидит на стуле, а Элизабет в углу на полу, уперев локти в колени и прижав ладони к глазам. Она слишком сильно дрожит, чтобы сидеть рядом с Клемми. Все ее тело вибрирует от высвобожденной любви, которую она едва не утратила. Она чувствует себя так, словно родила Клемми во второй раз, словно, несмотря на кровь и страдания, они опять подарили друг другу жизнь.
Джек плачет, сидя рядом с Клемми, и медсестра просит его прекратить: шутит, что ей вовсе не хочется снова менять постельное белье. Внезапно комната Клемми наполняется смехом. Все происходит постепенно, но очень быстро. Под одобрительные возгласы девочка поворачивает шею, оживают ее рот и губы. Как будто после долгой зимы наконец наступает долгожданная оттепель.
Когда Клемми начинает двигать головой, Элизабет снова берет ее за руку, а Джек встает позади нее. Клемми начинает постанывать, и Джек говорит:
— Она очень не любит, когда ее будят.
Элизабет не нужно оборачиваться, чтобы понять, что он улыбается медсестре, а та улыбается в ответ:
— Никто не любит.
Затем — невероятно! — Клемми поднимает руку, не ту, что держит Элизабет, и трет глаза. Она снова стонет, и Элизабет видит внутри, под веками, легкое трепыхание жизни. Джек с медсестрой подходят ближе, медсестра нажимает на кнопку. Элизабет не отрывает от Клемми глаз. Не дышит, старается передать дочери через прикосновение всю свою любовь и энергию. Веки Клемми дрожат; еще один стон, и Элизабет ощущает то, чего так ждала. Клемми сжимает ее руку. Вся жизнь Элизабет сосредоточена в этом пожатии. Дрожь под веками перерастает в волны, и вот Клемми уже моргает, крутит головой на подушке, и Элизабет слышит сквозь слезы собственный голос: «Клемми, куколка, мама здесь! Я тут, Клемми». За ней плачет и смеется Джек. В уже заполненную комнату входят еще двое врачей. Клемми крепко держит Элизабет за руку, ее губы начинают шевелиться, глаза вглядываются в потолок, как будто каждую секунду надеются что-то там увидеть.