Эмили Барр – Вся правда и ложь обо мне (страница 53)
На этом конец спору: даже Бэлла не желает бросаться на нее. А я не хочу замыкаться, направлять гнев на саму себя и причинять себе вред. Отчасти именно это сейчас и происходит, но я не хочу, не настолько я плохая.
Жасмин берет меня за руку и крепко сжимает ее. Я не протестую. Смотрю в глаза Аманды Хинчклифф, она улыбается мне.
– Но ты ведь Джо, – говорит она, и голос у нее ласковый, не такой, как мне представлялось. – Ты моя Джолин.
Не говорю ни слова. Я ей не Джолин.
– Моя детка, – продолжает она.
Я не ее детка. Хотя была ею. Раньше.
Выхожу в дверь, потом в переулок и прочь от нее.
Бэлла понимает, что нападать на эту женщину нельзя, но едва мы оказываемся за дверью, начинается худшее. Не то чтобы я не в состоянии держать себя в руках – за последнее время я уже научилась. Мне пришлось встроить мою Бэллу в себя, просто чтобы выкарабкаться. Ее сила понадобилась мне, чтобы выжить. Вот почему впервые в жизни я чувствую себя единым целым.
Но все равно не справляюсь. Я просто не в состоянии вынести вид комнаты, в которой живет моя биологическая мать. Я направляюсь по переулку прочь от пансиона, прочь от этой женщины, которая за мной не идет, прочь от моей замечательной Жасмин, прочь от бедной хозяйки дома. Не знаю, куда я иду. Знаю только, что не имею права причинить кому-то вред, иначе стану такой, как она. И покончить с собой не могу – я уже пыталась, но ничего не вышло. Не могу даже убежать и жить сама по себе, своим умом, – это я уже проходила, ничего хорошего. Обратно к Блэкам я тоже не хочу. Только не сейчас и не так.
Дойдя до большой улицы, я поворачиваю в сторону вершины холма. Туда, где живут наркодилеры. Поднимаюсь на самую вершину. Сегодня солнца нет. Небо заволокли тучи. Никто не догадается, где я. Если повезет, то здесь меня искать не станут. Я вижу тропический лес на соседних холмах и далекого Христа-Искупителя спиной ко мне.
Сажусь на край вымощенной камнем дорожки и просто смотрю на Рио. Чудесный, прекрасный, живой. В нем есть все, что представлялось мне, и еще много всякой всячины. Беру острый камень и рисую на песке. Рисование успокаивает меня. Как обычно. Потому я и рисую.
Я не могу вернуться к моему прежнему «я». Не знаю, как быть.
Я заглянула в глаза моей биологической матери.
Но этого мало. Мне еще очень много надо узнать, а другого шанса расспросить ее мне не представится, потому что после всего, что было сегодня, я вообще больше не могу ее видеть.
20
Я думала, эта толстуха – местная жительница, просто наблюдающая за тем, что происходит вокруг. Думала, что раз я теперь немного говорю по-португальски, когда-нибудь побеседую с ней. Мне и в голову не приходило, что она говорит по-английски, потому что она ничем не отличалась от жителей фавелы и пила кофе с таким видом, будто всю свою жизнь была неотъемлемой частью местного ландшафта.
Мне ни на минуту не приходило в голову, что она – та самая Аманда Хинчклифф. Для меня Аманда по-прежнему оставалась молоденькой девчонкой с газетных фотографий, хотя Жасмин сразу заметила сходство. Эта женщина ничем не похожа на мать, которую я себе мысленно нарисовала. Не такая уж она и толстая, в общем-то, но выглядит гораздо старше своих тридцати шести лет. У нее грустные глаза и брыластые щеки. Вид женщины, которой жилось нелегко. Не убийцы, не бывшей заключенной, не моей мамы.
Мы сидим друг напротив друга в «Супер-сукос». Воздух горячий и неподвижный: видимо, позднее будет гроза. Невозмутимая Жасмин ждет неподалеку. Я изучаю Аманду Хинчклифф. У нее сбоку на лице родинка, из нее растет волосок. Густые волосы, короткая стрижка. Но не такая короткая, как у меня. Смотрю на ее нос. Да, похож на мой. Снова прикидываю, какой у меня есть выбор. Я легко могу удрать. Выбежать из этого бара и в считаные секунды раствориться в переулках фавелы. Бегаю я быстрее, чем она, особенно в гору.
– Джо, – говорит она, и у нее срывается голос.
В ее глазах я вижу себя. Это дико и жутко, но встреча с ней – как возвращение домой. Я же знаю, что именно в ней я росла от эмбриона до младенца. Знаю, что ее увидела первой, когда появилась на свет. Это я знаю твердо.
Как и то, что это мое проклятие.
Меня забрали у нее и отдали Блэкам, но все-таки моя мать – вот эта женщина. Не могу разобраться в своих чувствах, кроме этой уверенности. Женщина передо мной, та самая, которую я видела почти все время, пока работаю в школе английского, видела просто сидящей за столиком или медленно бредущей на холм или с холма, носила меня в себе, когда убивала людей.
– Ты назвала меня Джолин?
Это первое, что я хочу узнать.
Она улыбается. Просто смотрит мне в лицо и улыбается. Ужас.
– Да, – кивает она. – Джолин. Я часто слушала Долли Партон. Она всегда нравилась мне. Знаешь эту песню? Она считалась старой еще до твоего рождения. И до моего тоже. А потом ты сама назвалась Джо. Это знак, мой птенчик.
– Никакой это не знак, и я не твой птенчик. Значит, все это сделала ты? Ты оставила мне еду и деньги на пляже. И написала «
Она не обижается. Ненавижу ее. Ненавижу, но не могу отвести от нее глаз. Это как фильм ужасов, только наяву. Чудовище сидит напротив меня и зовет меня Джолин.
– Как ты меня нашла? – Это второе, что я хочу узнать. – Как тебе это удалось? Ты уже была здесь, когда я уснула на пляже. Ты нашла меня раньше, чем остальные.
– И прогнала человека, который напал на тебя, – говорит она. – Помнишь?
Закрываю глаза. Еще как помню. Еле заметно киваю. Благодарности от меня она не дождется. Вспоминаю, каким голосом она орала на него по-английски. Все это время она следила за мной. Каждую минуту.
Все время.
Как кошка за мышкой.
Как кот за птенцом.
–
Она вздыхает и наконец отводит взгляд. Скрытная.
– Помнишь, – говорит она, – как ты потеряла телефон? А потом он нашелся, потому что его отнесли в полицию, а оттуда вернули тебе.
И это помню. Как я бесилась, когда посеяла телефон, а потом радовалась, что кто-то нашел его и вернул мне. Но теперь эти воспоминания уже не греют душу.
– Ты установила на него программу слежения.
– Моя сестра. Да. Это она тебя фотографировала. И она же потихоньку вынула телефон у тебя из сумки. А установить такую программу легко, если знать, как это делается. У сестры есть друг, который разбирается в таких вещах. Она утащила телефон и у твоей приемной матери, проделала с ним то же самое и снова подбросила ей в сумку, так что она ничего даже не заметила. Мы же знали, что, когда я выйду, тебя увезут от меня. А я должна была увидеться с тобой, мой птенчик. Должна, и все. Ты же понимаешь…
Ничего я не понимаю.
– Значит, вы сразу узнали, что я в Рио.
– Да, узнали.
– И ты приехала сюда.
– Мне надо было увидеть тебя. Меня ведь скоро уже не будет. Видишь ли, я больна, так что…
Не желаю я выслушивать ее. Я уже раскалилась от ярости. У меня внутри все кипит. Определенно я сейчас Бэлла. Она нарушила законы столько раз, что даже не сосчитать, я могу отправить ее обратно в тюрьму и отправлю. Обязательно. И теперь полиция будет на моей стороне. В жилах по всему телу бурлит кровь. Меня бросает в жар, он бушует у меня внутри, и Бэлле нестерпимо хочется вцепиться в эту женщину, повалить ее на землю и размозжить ей голову молотком, как ту птичку.
Но нельзя, иначе я стану такой же дрянью, как она.
И молотка у меня нет.
– Ты с чьей-то помощью установила шпионские программы на мой телефон и на телефон моей мамы, чтобы всегда знать, где я. Если бы я выбросила свой мобильник еще на Пакете, ты не нашла бы меня здесь.
– Да, не нашла бы. И тем хуже было бы для тебя, мой птенчик, потому что я пыталась помочь тебе, как только могла. Я принесла тебе еду. Прогнала того человека. Заплатила за тебя взнос в школе английского.
Мне хочется возразить, что без нее мне было бы не хуже, но она права. Было бы. Та чужая рука на моей щиколотке. Она замечает мои колебания и переходит в наступление.
– Джо, – говорит она, – Джо, я всю жизнь ждала, когда наконец поговорю с тобой. Ты прости меня, но поговорить придется. Не знаю, поверишь ты мне или нет, но я делала все ради тебя и старалась, как могла. Правда, могла я немного.
– Да уж, немного.
– Мне не нравилось то, чем мы занимались – я и твой отец. Просто в то время я не знала другой жизни. Странное дело. – У нее на лице возникает жутковатое выражение – она погружается в воспоминания, и я отворачиваюсь. – В общем, я не могла допустить, чтобы ребенок родился, пока все это продолжалось. Потому и обрадовалась, когда нас поймали, – обрадовалась за тебя.
Ненавижу ее. Ненавижу так сильно, что хочется умереть. Зажмуриваю глаза и мысленно требую, чтобы она заткнулась. Перевожу взгляд на Жасмин, лицо которой становится вопросительным – она без слов спрашивает, не пора ли звонить. Мы договорились: как только я узнаю все, что хотела, Жасмин вызовет полицию. Но я качаю головой. Еще не время.
– Тебе хорошо жилось. Я так гордилась тобой. Моя сестра Одри – она не спускала с тебя глаз. Она тоже приезжала сюда. Выяснить, где ты, было нетрудно, надо лишь знать людей.
– Так это она меня фотографировала.
– Мне хотелось видеть твое лицо. Малышка моя. – Она протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке. Я отстраняюсь, чтобы она не дотянулась.