Эмили Барр – Вся правда и ложь обо мне (страница 34)
Но теперь-то я знаю правду.
Хулия поглядывает на меня, я натянуто улыбаюсь и переворачиваю страницу. Газета называется «O Globo», я не знаю, местная она или общенациональная. Вообще-то мне без разницы: никто за пределами Рио все равно не увидит меня. Дрожащими руками я перелистываю еще одну страницу, и она шуршит на невидимом ветру.
Надо найти какой-нибудь способ остаться здесь. Я даже на местном языке не говорю. Значит, первым делом я должна выучить его.
– Ты поучишь меня португальскому? – спрашиваю я Хулию.
– Да, – кивает она. – А ты поможешь мне с английским?
– Договорились.
Попозже она предлагает покормить меня, но я отказываюсь. В постель я ложусь рано, но мне не спится.
Я скучаю по Хамфри. Да, скучаю по своему коту, хоть это и по-дурацки.
И по Лили скучаю. По моей подруге, которая не давала мне сбиться с пути. И помогала мне в попытках быть хорошей, сама о том не подозревая.
Скучаю по Джеку, моему парню-гею, который делился со мной тайнами и служил мне отмазкой.
Скучаю по ежедневным делам.
По прежней жизни.
В раннем детстве я, должно быть, скучала по матери. До того как я родилась, она заменяла мне целый мир. Интересно, позволили ли ей хотя бы подержать меня на руках, прежде чем забрали? Порой мне кажется, что я всю жизнь тосковала по ее запаху. Я – ее частица и всегда была ею.
Вытираю слезы. Не могу я плакать по этой женщине.
Вместо нее думаю о приемной матери. Хотела бы я сказать: «Несмотря ни на что, она моя мама и я люблю ее» – тогда все было бы намного проще, но я просто не могу. Только не сейчас. Вероятно, последние восемнадцать лет она провела, горюя по младенцам, которых так и не смогла родить. Мало того, ей достался не просто чужой младенец, а ребенок двух преступников.
Я – второй сорт. У меня в роду преступники. Моя приемная мать долгие годы растила меня, не жалея сил, но наверняка знала, что у меня внутри – зло. Знала с самого начала.
Слишком уж она старалась быть идеальной. Следила, чтобы я ела побольше овощей. Покрасила стены в моей комнате именно так, как мне захотелось. Отдала меня в лучшую школу, хвалила и убеждала старательно учиться, возила повсюду, куда мне хотелось. Не далее как на прошлой неделе она подвозила меня до школы, хотя все мои одноклассницы ходят на учебу пешком или ездят на велосипедах и даже на собственных тачках. Каждый вечер она готовила сытный ужин нам с папой, а сама нехотя жевала салат.
Другие матери вели себя иначе, а моя старалась как никто. Правда, мать Джека, пока металась по дому, собираясь везти его младших братьев к скаутам и в церковь, все-таки не забывала сказать, что рада меня видеть, чтобы мы сами налили себе сока и ни в коем случае не закрывали дверь спальни. Мы так смеялись над ее запретом, дождавшись, когда она уедет.
Все прочие матери отличались друг от друга, за всеми было интересно наблюдать. Все казались обычными людьми, на которых просто на время возложили ответственность за детей. А мне досталась мать, которая всего боялась, запирала дверь на четыре замка и никогда не бросала все свои дела, чтобы помочь мне, лишь по той простой причине, что ей было нечего бросать.
Интересно, сидела ли она на валиуме, как делали женщины в пятидесятых. Готова поспорить, что она мечтала о настоящей семье с родными детьми. Но настоящая Элла раз за разом умирала у нее в животе, и ей пришлось довольствоваться мной.
А я с самого начала была демоном.
У настоящей Эллы был бы брат – они явно нацеливались на полноценную семью. Его назвали бы как-нибудь просто, без изысков – например, Томом. Том Блэк, пухлощекий светловолосый мальчуган, всеобщий любимец, несмотря на «бойкость», и любитель лазать по деревьям. Со временем он угомонился бы и нашел работу в финансовом секторе, как его отец.
Но ничего из задуманного у них не получилось. Моя приемная мать, наверное, убита горем после того, как я пыталась ранить ее, и я готова поручиться, что она даже слегка обрадовалась, когда я сбежала. Мои так называемые родители дорастили меня почти до взрослых лет, так что со своей работой они справились. Она закончена. Скоро я напишу им, что у меня все хорошо, я нашла работу и когда-нибудь мы с ними снова увидимся. А пока пусть Фиона Блэк побудет самой собой. Займется своими делами, радуется жизни. Бремя спало с ее плеч. Больше никогда не отважусь приблизиться к ней: а вдруг я снова попытаюсь причинить ей вред и на этот раз успешно?
Так что мне остается лишь стать хорошей и найти работу.
Понятия не имею, как ищут работу.
Я живу в фавеле.
Мне нужна работа.
Мне понадобятся деньги. Я еще никогда не жила так, чтобы у меня совсем не было денег.
Только в первый год моей жизни.
У меня ничего не было.
Меня поместили
под
опеку.
Я не сплю всю ночь. По-моему, сон мне больше не нужен так, как раньше.
Слышу, как домой возвращается Андерсон. Хулия что-то говорит ему, и я понимаю, что она рассказывает обо мне. Как только я слышу низкий рокот его голоса, в голове что-то щелкает. Я понимаю, что должна остерегаться его.
Он работает в отеле для туристов.
Значит, прятаться в его доме мне нельзя. Он же работает в отеле, а про меня написали в газете, потому что меня разыскивает полиция. В статье наверняка сказано, что у меня лиловые волосы. Теперь у меня нет волос. Любой человек с приметной прической подстрижется, если будет скрываться. Так что моя лысина – никакая не маскировка.
Я даже завести парик не могу теперь, когда Хулия уже рассказала Андерсону обо мне: скорее всего, она разболтала, что волос у меня нет, ведь их отсутствие первым бросается в глаза.
А еще у меня лицо девчонки из газеты, потому что девчонка в газете – это я.
А он работает в отеле в туристическом районе Рио, именно там, где меня ищут.
Вскоре они ложатся спать. В доме тихо. Иногда снаружи слышатся голоса, но никаких выстрелов и других тревожных звуков. Для трущоб здесь на удивление спокойно.
Как жаль, что я сказала Хулии, что меня зовут Лили. Может, в газете написали, что Лили, моя лучшая подруга, переживает за меня. А Хулия сказала мужу, что Лили – это я. От него весь отель узнает про девчонку-англичанку по имени Лили. И поскольку ищут как раз англичанку, до Блэков дойдут слухи, что где-то в Рио живет лысая англичанка, и как только они услышат, что ее зовут Лили, все сразу встанет на свои места.
Здесь оставаться нельзя.
Я понимаю это и ужасаюсь. Если я не хочу, чтобы меня нашли, значит, мне нельзя оставаться здесь, в этой милой комнатке в лабиринте улиц фавелы, с дружелюбной хозяйкой, которая разрешила мне посмотреть вместе с ней «Сайнфелд» и обещала научить португальскому.
Я случайно наткнулась на эту маленькую гостиницу и уже заплатила за месяц проживания, но теперь придется отсюда уйти. Мне надо пожить одной. А если я останусь здесь, придет полиция и арестует меня за то, что я ранила бедного незнакомого человека.
Мне отчаянно хочется остаться, но надо уходить.
Я перепугана. Вспоминаю, как собиралась подавать документы в университет или колледж искусств. И со страхом думала, что придется выбирать одно из двух, самой принимать решение. А теперь передо мной каждый день встает совсем другой выбор: утопиться или сбежать в фавелу? Остаться здесь, рискуя попасть в полицию за нанесение телесных повреждений, или сбежать в неизвестность?
Смотрю в стену и пытаюсь собраться с силами настолько, чтобы уйти отсюда и поискать другое жилье.
Здесь оставаться нельзя.
Здесь оставаться нельзя.
Здесь оставаться нельзя.
9
Уже второе утро подряд я просыпаюсь ни свет ни заря и стараюсь улизнуть потихоньку. Я выхожу на улицу фавелы, не имея четких планов и с меньшей суммой в кармане, чем мне хотелось бы. Только что рассвело, свет пока что бледный. За моей спиной щелкает и закрывается дверь.
Вот и все, вернуться к Хулии я уже не смогу. Первые лучи солнца щекочут мне лицо, я стою на утоптанной земле в переулке. А потом ухожу, унося все свое имущество и деньги в сумке на плече.
Единственное живое существо, попавшееся мне, – курица. Она буравит меня взглядом, потом с гордым видом вышагивает прочь. Но когда я добираюсь до асфальтированной улицы, оказывается, что многие уже не спят. На противоположной стороне женщина в черно-белом форменном платье с бейджиком садится в седло за спину мотоциклиста, мотоцикл уносится вниз по склону холма и увозит ее на работу – судя по форме, в какой-то отель.
Незнакомец в зеленом спортивном костюме проходит так близко, что я в изумлении отшатываюсь, но он оборачивается, усмехается и машет рукой – то ли здоровается, то ли извиняется. Он тоже спешит на работу куда-то в город, за пределы фавелы. Спускаясь с холма, я повсюду вижу людей, идущих к автобусной остановке или уезжающих куда-то на мотоциклах.
Вверх по склону холма медленно едет полицейская машина, я отворачиваюсь, прохожу немного вперед и сворачиваю в первый же попавшийся переулок. В конце переулка делаю резкий поворот направо, потом налево, боюсь угодить в чей-нибудь сад, но всякий раз благополучно нахожу лазейку, которая ведет из одного переулка в другой. По крайней мере, сюда полицейские за мной не поедут – не протиснутся на машине. Мне остается лишь идти, идти и надеяться, что я не забреду в какое-нибудь страшное место, где меня пристрелят.
Делаю шаг, потом другой. Только между предыдущим шагом и последующим я живу. Мальчишка-подросток, с виду младше меня, чинит велосипед и глазеет на меня, пока я прохожу мимо, но молчит. Я не улыбаюсь, но и не хмурюсь. Наши взгляды встречаются, я иду дальше.