Эмиль Золя – Ноготок судьбы (страница 28)

— Мы отобедали раньше обычного. И так же придется поступить с ужином, — сказал Пабло, входя в гостиную, куда я увел его жену, — но только один час надо бы оставить для туалета, потому что все изъявляют желание присутствовать сегодня вечером во взятых мною ложах на единственном, быть может, выступлении Педрины. Эта актриса так своенравна! Один бог знает, не покинет ли она нас уже завтра!

— Педрина, — повторил я задумчиво. — Это имя я уже слышал однажды, и при обстоятельствах настолько мне памятных, что никогда не забываю о нем. Не та ли это необычайная певица и еще более необычайная танцовщица, которая исчезла из Мадрида на следующий день после своего триумфа и следов которой никак не могли отыскать? Своим несравненным талантом она бесспорно заслуживает окружающего ее любопытства, но, признаюсь тебе, один необыкновенный случай в моей жизни пресытил меня эмоциями подобного рода, и я не испытываю ни малейшей охоты увидеть или услышать даже саму Педрину. Разреши дождаться вашего возвращения на Ramblo.[73]

— Как хочешь, — ответил Пабло, — но только я полагал, что Эстель рассчитывает на твое общество.

Действительно, скоро возвратилась Эстель и в момент отъезда в театр подошла ко мне. Я тотчас же забыл о своем обещании никогда не смотреть на танцовщицу и не слушать певицу после Инес де лас Сьерас, но я был уверен, что сегодня я не увижу и не услышу никого, кроме Эстель.

Я долго сдерживал свое слово и оказался бы в затруднении ответить, что именно играют на сцене.

Даже аплодисменты, возвестившие выход Педрины, не произвели на меня впечатления. Я сидел совершенно спокойно, прикрывая рукою глаза, когда среди глубокой тишины, сменившей мимолетное проявление симпатии зрителей, внезапно раздался голос, который я не мог не узнать. Голос Инес никогда не переставал звучать у меня в ушах, он преследовал меня в моих грезах, он убаюкивал меня во сне. Голос, услышанный мною, был голосом Инес!

Я задрожал, я закричал, я бросился к барьеру ложи, устремив на сцену глаза. Это была Инес, сама Инес! Мое первое побуждение состояло в том, чтобы исследовать все окружающие обстоятельства, все факты, способные утвердить меня в мысли, что я в Барселоне, присутствую в театре и не жертва своего воображения, как это бывало всечасно в продолжение целых двух лет. Я хотел удостовериться, что меня не охватил привычный мне сон. Я силился вобрать в себя все, что могло бы убедить меня в реальности моих ощущений. Я нашел руку Эстель и крепко сжал ее своею рукой.

— Вот как, — сказала она, улыбаясь, — вы были уверены, что вам не опасны никакие соблазны женского голоса. Но Педрина едва только начала, а вы уже сам не свой…

— Убеждены ли вы, Эстель, — спросил я, — что перед нами Педрина? Знаете ли вы доподлинно, что это — женщина, актриса или призрак?..

— Конечно, — сказала она, — это женщина, необычайная актриса, певица, какой, быть может, никто никогда не слыхал, но я не думаю, что она нечто большее. Берегитесь! Ваш энтузиазм способен неприятно обеспокоить тех, кто вас любит. Вы, говорят, не первый и не единственный, кого ее внешность свела с ума, и неустойчивость вашего сердца не понравилась бы, вероятно, ни вашей жене, ни вашей возлюбленной.

Произнося эти слова, она отняла свою руку, и я не препятствовал. А Инес все пела и пела.

Потом она танцевала, и мои чувства, поглощенные ею, беспрепятственно отдавались всем тем впечатлениям, какие ей угодно было внушать.

Всеобщее опьянение делало незаметным для окружающих мой все усиливающийся энтузиазм. Время, протекшее между обеими нашими встречами, совершенно изгладилось из моей памяти, не сохранившей ни одного чувства такой же силы и такого же рода, которое смогло бы о нем напомнить. Мне казалось, что я все еще в замке Гисмондо, но только еще более грандиозном, разукрашенном и наполненном необъятной толпой, и крики, несшиеся отовсюду, воспринимались моим слухом как вопли веселящихся демонов.

А Педрина, одержимая возвышенным вдохновением, какое может внушить и поддерживать лишь преисподняя, продолжала поглощать пространство своими движениями, убегать, возвращаться, взлетать в воздух, гонимая и подталкиваемая непобедимыми импульсами, пока, задыхающаяся, усталая и ослабевшая, не упала на руки партнеров, произнеся с раздирающим душу выражением имя, которое я, кажется, услыхал и которое скорбью отозвалось в моем сердце…

— Сержи мертв! — закричал я, обливаясь горючими слезами и протянув руки в сторону сцены.

— Вы окончательно обезумели, — сказала Эстель, удерживая меня на месте, — успокойтесь же наконец. Ее там нет больше…

«Безумец, — сказал я себе, — а может быть, и вправду так! А что если мне почудилось, что я вижу то, чего на самом деле не видел, и слышу то, чего в действительности не слышал? Безумец, господи боже! Отторгнутый от человеческого рода и от Эстель болезнью, отдающей меня людским пересудам! О, роковой замок Гисмондо! Что это — наказание, уготованное тобою для дерзновенных, осмелившихся оскорбить твои тайны? Сержи, умерший на полях Люцена, в тысячу раз счастливее меня!»

Я был погружен в эти мысли, когда Эстель подала мне руку, чтобы выйти из театра.

— Увы, — сказал я ей, вздрагивая и начиная приходить в себя, — я внушаю вам жалость, но я мог бы внушить еще более сильное чувство, если бы вам стала известна история, которую мне нельзя рассказать. То, что произошло сейчас, для меня лишь продолжение ужасных иллюзий, никогда окончательно не покидающих моего ума. Разрешите мне остаться наедине со своими мыслями и привести их, насколько я на это способен, в порядок и последовательность. Наслаждение приятной беседой сегодня мне недоступно. Я буду спокойнее завтра.

— Завтра ты будешь таким, как тебе будет угодно, — сказал Пабло, до слуха которого донесся конец моей фразы, — но сегодняшний вечер ты, конечно, проведешь с нами. В конце концов, — добавил он, — я больше рассчитываю на настойчивость Эстель, чем на свою собственную, чтобы заставить тебя отказаться от твоих планов.

— Так ли это, — спросила она, — и согласитесь ли вы отдать нам время, предназначенное, без сомненья, Педрине?

— Ради бога, — воскликнул я, — не произносите, дорогая Эстель, этого имени, потому что чувство, если только это не ужас, овладевшее мной, не имеет ничего общего с теми, которые вы вправе во мне заподозрить. О, почему я не могу объяснить это более ясно!

Пришлось уступить. Я сидел за ужином, не принимая в нем никакого участия, и, как я и ожидал, за столом говорили лишь о Педрине.

— Интерес, внушаемый вам этой необычайной женщиной, — сказал вдруг Пабло, — настолько велик, что едва ли возможно усилить его еще чем-нибудь. Каков бы он был, однако, если бы вам стали известны ее приключения, часть которых протекла, правда, в Барселоне, но в те времена, когда большинство из нас находилось не здесь. В этом случае вам пришлось бы признать, что несчастья Педрины волнуют не меньше, чем ее таланты.

Никто не произнес ни слова, потому что все с интересом слушали Пабло, который это заметил и продолжал следующим образом:

— Педрина отнюдь не принадлежит к тому слою общества, откуда обычно происходят подобные ей и где вербуются бродячие труппы, предназначенные судьбой для потехи толпы. Ее имя носила некогда одна из наиболее славных фамилий старой Испании. Ее зовут Инес де лас Сьерас.

— Инес де лас Сьерас! — вскричал я, вставая со своего места, в состоянии не поддающегося описанию возбуждения. — Инес де лас Сьерас! Так ли это? Но известно ли тебе, Пабло, кто такая Инес де лас Сьерас? Знаешь ли ты, откуда она родом и благодаря какому ужасному стечению обстоятельств она выступает в театре?

— Я знаю, — сказал Пабло с улыбкой, — что это необыкновенное и несчастное существо, жизнь которого внушает по крайней мере столько же жалости, сколько и восхищения. Что же касается действия, произведенного на тебя ее именем, то оно меня нисколько не удивляет, потому что ты встречал его, быть может, не раз в скорбных стенаниях наших romanceros.[74] История, всплывающая в памяти нашего друга, — продолжал он, обращаясь к прочим присутствующим, — это одна из народных легенд средневековья, создавшихся, возможно, на основе кое-каких реальных фактов или странных событий и укрепившихся в памяти людей настолько, что они в конце концов приобрели своего рода исторический авторитет.

Легенда, о которой мы только что вспомнили, какова бы она ни была, пользовалась широким распространением уже в шестнадцатом веке, и именно она принудила могущественный род де лас Сьерас покинуть вместе со своими богатствами родину и, используя новейшие открытия мореплавателей, перенести свое местопребывание в Мексику. Известно, что трагическая судьба, преследовавшая де лас Сьерас еще в Испании, не сжалилась над ними и под другими широтами. Меня часто уверяли, что в продолжение трехсот лет решительно все родоначальники этой семьи погибали от шпаги.

В начале века, четырнадцатый год которого мы ныне переживаем, последний из благородных сеньоров де лас Сьерас все еще проживал в Мексике. Смерть похитила у него жену, и после нее осталась лишь единственная дочь, девочка шести или семи лет, которую он назвал Инес. Никогда еще столь блестящие способности не проявлялись в таком раннем детстве, как в детстве Инес, и маркиз де лас Сьерас не пожалел ничего, чтобы отшлифовать эти драгоценные дарования, обещавшие столько славы и счастья его старости.