Эмиль Золя – Ноготок судьбы (страница 1)

НОГОТОК СУДЬБЫ

Предисловие

Наше существование таит в себе много загадок, которые постоянно волновали и до сих пор волнуют воображение писателей. Литераторы в своем стремлении к углубленному познанию человеческой личности, к исследованию сложных природных и жизненных явлений добились многого, но до сих пор им приходится сталкиваться с такими феноменами, которые лишь с очень большой натяжкой поддаются рациональному объяснению. Причин тут несколько: это и недостаток научных знаний о предмете, и трудность, а иногда и невозможность экспериментальной проверки фактов, в принципе наукой не отвергаемых.

Вошедшие в сборник новеллы принадлежат перу известных французских писателей XIX и XX веков и обладают особенностью, которая, собственно, и объясняет их присутствие в книге: в центре повествования непременно оказывается либо психологическая загадка, либо поразительное и часто трагическое событие в жизни человека, окутанное к тому же покровом таинственности.

Строгое следование тематическому принципу отбора привело к тому, что в книге соседствуют произведения писателей очень разных творческих устремлений, а потому экскурсы в историю литературных школ, теорий и направлений слишком далеко увели бы нас от проблем, в них поставленных. Мы не будем задерживаться и на богатой событиями истории Франции последних столетий, на тех социальных потрясениях, которые оказали заметное влияние на создателей рассказов: об этом можно прочесть в многочисленных работах, посвященных их творчеству, ведь представленные здесь произведения в своем большинстве написаны классиками французской литературы. Такие добровольно принятые ограничения позволят нам сосредоточить внимание в первую очередь на том, каким образом писатели осмысливали трагические изломы психики, реакцию человека на странные и непостижимые для его разума обстоятельства. Вмешательство иррационального начала, характерное для многих новелл сборника, происходит по определенным правилам и представлениям о сверхъестественном, которые бытовали в обществе в момент создания литературного произведения. Вот почему необходимо рассказать об эволюции отношения французов к мистическим учениям, о периодизации их увлечения оккультизмом и о парадоксальной связи, существующей между этими увлечениями и прогрессом научного знания, о зарождении и распространении спиритизма.

Романтизм, складывавшийся во французской литературе в начале XIX века, с его интересом ко всему необычному и трагическому, внес большую лепту в изучение патологии чувств, сумеречных состояний сознания. Для писателей-романтиков было характерным и пристрастие к чудесному, нередко заставлявшее их балансировать на самой крайней границе возможного. Отличительной чертой многих рассказов является изначально заложенная в них двусмысленность, позволяющая читателю по своему разумению толковать события — либо принять их рациональное объяснение, либо допустить вмешательство сверхъестественных сил. Даже «Венера Илльская» (1837) П. Мериме — признанный шедевр фантастического рассказа — может быть понята по-разному: читатель волен вообразить, что главный герой погиб в объятиях ожившей статуи Венеры, а может посчитать, что причина его ужасной смерти — месть оскорбленного арагонца. Прием представления двух версий одного и того же события, когда одна из них строится на признании торжества иррационального начала, а другая — на отрицании его как ложной видимости, имел к тому времени свою традицию в европейской литературе. Вспомним хотя бы «Золотой горшок» немецкого романтика Гофмана (1776–1822), где автор предоставил читателю самому решить, явилась ли золотая змейка Серпентина студенту Ансельму на самом деле или только пригрезилась во сне.

Многие рассказы, включенные в сборник, также могут иметь двоякое толкование. Увлечение Гофманом, охватившее многих французских романтиков на пороге 20–30-х годов, не прошло для их творчества бесследно. Думается, не без его влияния разрабатывались такие темы, как слияние сна с явью, раздвоение личности («Король Бисетра» (1886) Ж. де Нерваля). В романе «Эликсиры сатаны» (1815–1816) Гофман настолько точно описал психопатологическое состояние героя, что на основании этого можно поставить диагноз душевного заболевания.

Многие авторы предлагаемого сборника создают в своих рассказах впечатление беспомощности человека перед лицом темных сил, которые могут поработить его волю. В природе много опасного и непостижимого: реальное и воображаемое, разумное и иррациональное переплетаются в ней, никогда не соединяясь в гармоничное целое. Воображаемое и иррациональное размывает и подтачивает в нашем восприятии четкие контуры обыденной реальности. По существу эти темные силы нередко служили писателям для обозначения того, что тогда не имело еще названия — области подсознательного. Таким образом, иррациональное вошло во французскую литературу еще в XVIII веке.

Любопытный парадокс века Просвещения заключался в том, что одновременно с научными, жестко материалистичными представлениями развивались и даже процветали оккультные науки, повсеместно распространялась мода на гадалок, колдунов и на их волшебные зелья, культивировался вкус ко всему странному и чудесному. То был век Вольтера и Дидро, но также графа Сен-Жермена, уверявшего всех, что он прожил на земле несколько веков и владеет к тому же способностью заставлять увеличиваться в размерах алмазы и другие драгоценные камни; знаменитого шарлатана Калиостро, провозгласившего себя создателем эликсира долголетия. О последнем ходили слухи, что он может вызывать души умерших: на одном из его званых ужинов якобы присутствовали, во плоти (столоверчение не было тогда изобретено), Вольтер, Д’Аламбер, Дидро, Монтескье и другие знаменитости.

Успешная борьба просветителей с традиционным религиозным мировоззрением не всегда вела к результатам, на которые они рассчитывали. Утрата веры в догматы христианства совсем не обязательно вела к атеизму. Появилось увлечение древними культами, создавались мистические общества и секты, вроде тайной секты иллюминатов (буквально — «озаренных»), которые признавали существование сверхъестественных сил и твердо верили в возможность установления связи с потусторонним миром.

Значительное распространение во Франции получили идеи шведского ученого Эммануэля Сведенборга (1688–1772). С 1750 года он публиковал пророческие предвидения, касающиеся основ ядерной физики и принципов, которые впоследствии привели к созданию самолетов и подводных лодок. В результате нервного потрясения он стал жертвой галлюцинаций, которые принимал за видения иного мира. В своих мистических трудах Сведенборг рассказывает о том, как он 6 раз посетил Меркурий, 23 — Юпитер, 6 — Марс, 3 — Сатурн и один раз Луну. Влияние Сведенборга можно обнаружить даже в творчестве Бальзака, в частности, его романе «Серафита» (1835).

Парадокс века Просвещения лишь кажущийся. Чем очевиднее торжество рационального мышления, тем острее проявляется у человека ощущение недостаточности этого мышления, ощущение, что предлагаемая ему картина мира лишена красок и целостности: такова естественная реакция на попытки упрощенной интерпретации сложных феноменов реальности. Академик Н. П. Бехтерева справедливо подметила: «Неистребимая вера человечества в чудеса и таинственные явления может расцениваться как детская погоня за мечтой… А может и как стремление человечества понять мир во всей его действительной полноте, во всем его удивительном многообразии».[1] Думается, именно эти поиски полноты понимания мира побуждали романтиков к размышлениям о вещах таинственных и странных. Наделенные особой чувствительностью, они испытывали тревогу и беспокойство, отвергая иллюзию «царства разума», которой убаюкивали общественное сознание просветители. Вот почему тот же П. Мериме, воспитанный в духе атеизма и материализма, отнюдь не склонен был отбрасывать за ненадобностью фантазии, рожденные нестесненным творческим воображением. Элементы фантастики в его творчестве, как и в творчестве других романтиков, помогали исследовать подсознание; поскольку не существовало инструментария для доказательства существования этого «неделимого ядра мрака»[2] в человеке, писатель желал показать, как оно действует. В новелле «Джуман» П. Мериме демонстрирует незаметность перехода от яви к сновидению, изображает иллюзию, пережитую как действительное событие. Даже концовка новеллы, не оставляющая сомнения в том, что все случившееся не более, чем сон, не отменяет своеобразной логики сновидения, заставляющей героя действовать в условиях фантасмагорической, но по-своему разумно организованной реальности, не вступающей в противоречие с законами мироздания и свободной от вмешательства сверхъестественных сил.

Романтики, уловившие связь сновидений с глубоко интересовавшими их бессознательными душевными движениями,[3] много размышляли над этим. В своей статье «О некоторых феноменах сна» (1832) Шарль Нодье писал: «Сон является не только самым мощным, но и самым ясным состоянием мысли, если не в мимолетных иллюзиях, которыми он облекает ее, то по крайней мере в восприятиях, выделяющихся по его воле из смутной нити предмета сновидений».[4] Ему вторит другой известный романтик Жерар де Нерваль, по категоричному утверждению которого сон — это вторая жизнь. «Я решил завладеть сном и выведать его секрет», — провозгласил он. Увлекался этой темой и Бальзак, написавший в 1828 году повесть «Два сновидения».