Эмиль Кронфельд – Код «ФРС». Анатомия финансового апокалипсиса (страница 11)
— Мистер Воронцов, — сказала Сара. В голосе не было приветствия — только деловой тон.
— Можете звать меня Алексей, — ответил он. — И я не «мистер», а кандидат исторических наук. Если это имеет значение.
— Не имеет, — отрезала Сара. — Вы прислали документы?
— Нет. Сказал же — только лично.
— Это глупо, — Сара закатила глаза. — Мы на разных континентах. Я не могу прилететь в Москву, а вы — вы можете прилететь в Нью-Йорк?
— Могу, — твердо сказал Алексей. — И прилечу. Как только улажу дела здесь.
— Какие дела?
— Похороны друга.
Сара замолчала. Ее лицо стало жестче — если такое вообще возможно.
— Вашего друга убили, — сказала она. Это был не вопрос.
— Я уверен в этом. Полиция говорит — несчастный случай.
— Полиция всегда говорит «несчастный случай», когда не хочет искать убийц. Или, когда убийцы — те, кого нельзя трогать.
Алексей кивнул.
— Я хочу вам кое-что показать, — сказал он. — Не документы. Но кое-что, что объяснит, почему я вам звоню.
Он поднес к камере стодолларовую купюру — ту самую, с фиолетовыми пометками Стрешнева.
— Видите?
Сара приблизилась к экрану.
— Надпись. «Главный обман XX века». «ФРС». «Остров. Люди. 1910». Это профессор Стрешнев?
— Да. Он умер три недели назад. Сердечный приступ.
— И вы считаете, его тоже убили?
— Не знаю, — честно сказал Алексей. — Но после всего, что случилось с Димой, я не верю в случайности.
Сара откинулась на спинку кресла. На экране было видно, как она кусает губу — нервная привычка, которую она не могла побороть.
— Алексей, — сказала она. — Я занимаюсь этой темой семь лет. Я перерыла горы документов, разговаривала с десятками людей, которые «что-то знали». Большинство из них оказались сумасшедшими. Часть — мошенниками. Двое — пропали. Один — умер при странных обстоятельствах.
— Как Дмитрий?
— Как Дмитрий, — кивнула Сара. — И знаете, что я поняла за эти семь лет?
— Что?
— Что правда существует. И она где-то там, в архивах, в письмах, в старых газетах. Но до нее невозможно добраться, потому что те, кто ее знают, не хотят ею делиться. А те, кто пытаются — умирают.
Она помолчала, потом сказала:
— Но я все равно буду копать. Потому что, если я остановлюсь — значит, они победили. А я не хочу, чтобы они побеждали.
Алексей почувствовал, как внутри него поднимается что-то — не страх, не гнев, а что-то похожее на решимость. Он не был борцом по натуре. Он был историком. Наблюдателем. Тем, кто смотрит на прошлое со стороны и не вмешивается.
Но сейчас прошлое ворвалось в его настоящее. И убило его друга.
— Сара, — сказал он. — Я прилечу в Нью-Йорк. Через неделю. У меня есть документы, которые вы не видели. Письма Варбурга, стенограммы встречи на Джекиле, переписка членов Национальной валютной комиссии. Дмитрий собирал их пятнадцать лет. И он отдал их мне перед смертью.
Сара молчала. Ее глаза — усталые, с красными прожилками — смотрели на него с экрана, и в них читалось сомнение, смешанное с надеждой.
— Если вы врете, — сказала она, — я найду способ вас уничтожить. У меня есть подписчики. Три миллиона на YouTube, семьсот тысяч в Telegram. Я сделаю из вас посмешище.
— Я не вру, — сказал Алексей.
— Хорошо. — Сара кивнула. — Я даю вам адрес. Прилетайте. Но помните — за вами могут следить. За мной — точно. Если они увидят, что мы встречаемся, — будут проблемы.
— Они уже видели, — сказал Алексей. — Человек в черном. Он был в библиотеке, когда я забирал бумаги Стрешнева. Он был на месте гибели Дмитрия. И он был у моей гостиницы в Питере.
Сара нахмурилась.
— Описание?
— Лысый. Темные глаза. Хищный подбородок. Одет во все черное.
— Понятия не имею, кто это, — сказала Сара. — Но звучит как профессионал.
— Или как наемник.
— Или как наемник, — согласилась она. — Алексей, будьте осторожны. Не садитесь в такси, которое не заказывали. Не пейте ничего, что вам предложат незнакомцы. В аэропорту не отходите от вещей. И удалите этот звонок из истории.
— Удалю, — пообещал Алексей.
— Тогда до встречи.
Сара нажала «Отбой».
Экран погас.
Алексей закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. На кухне тикали часы — старые, механические, доставшиеся от бабушки. Тик-так, тик-так. Время шло.
Он думал о Ротшильдах, которые в 1820 году уже знали, как устроить мир. О Екатерине, которая в 1769 году ввела бумажные деньги, не подозревая, что через полтора века банкиры доведут эту идею до абсурда. О себе — историке, который всегда считал деньги просто деньгами, инструментом обмена, ни больше ни меньше.
Теперь он знал: деньги — это оружие. И ФРС — это не просто «Федеральная резервная система», а огромный, многотонный, тщательно смазанный механизм, который перемалывает судьбы людей, чтобы несколько семей на вершине могли купаться в роскоши.
Он взял телефон, написал Саре: «Я прилечу».
Ответ пришел через минуту: «Жду».
Алексей встал, подошел к окну. За стеклом — Москва, февраль, снег. Миллионы людей живут своей жизнью, не зная, что их деньги — просто бумажки. Что их сбережения тают каждый день. Что их дети будут жить хуже, чем они.
Он вдруг вспомнил слова Дмитрия из того последнего разговора: «Мы — личинки. Мы питаемся тем, что выделяет матка, и не можем выйти за пределы ее тела».
Может быть, Дмитрий был прав. Но Алексей Воронцов не хотел быть личинкой.
Он хотел знать правду.
Даже если эта правда убьет его.
Глава 4: Ураган над Манхэттеном
Осенний вечер опускался на Манхэттен, обволакивая город липким туманом, который выползал из Ист-Ривер и полз между небоскребами, как призрак. Уличные фонари зажигались один за другим, разбрасывая желтоватые пятна на мокрый асфальт, по которому сновали экипажи и редкие автомобили — игрушки для сверхбогатых. Над крышами тянулись провода электрических трамваев, иногда высекая искры, когда ветер раскачивал их слишком сильно. Город пах углем, лошадиным потом и деньгами — тем особым запахом, который появляется, когда в одном месте собирается слишком много капитала.
Особняк Моргана стоял особняком — не только в переносном, но и в буквальном смысле. Это было массивное здание из серого гранита, с тяжелыми колоннами у входа и высокими арочными окнами, за которыми угадывались комнаты, залитые теплым светом газовых рожков. Здание напоминало скорее банк или мавзолей, чем частную резиденцию — и это соответствовало характеру человека, который в нем жил1.
Внутри, в библиотеке на втором этаже, Джон Пирпонт Морган сидел в массивном кожаном кресле перед камином, где потрескивали поленья из вирджинского дуба. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, заставленные книгами в кожаных переплетах — от античных философов до современных трактатов о железнодорожных тарифах. Библиотека была его святилищем, местом, где он принимал самые важные решения. Здесь пахло воском, старой бумагой и дорогим табаком.
Моргану было семьдесят лет. Его лицо — тяжелое, с мясистым носом, который краснел от купероза, глубокими морщинами вокруг глаз и маленькими, колючими глазами, которые смотрели на мир так, будто мир был должен ему деньги — и не платил. Его знаменитые усы — всегда аккуратно подстриженные, с проседью придавали ему шарма. В руках он держал сигару — гаванскую, толстую, с пеплом длиной в дюйм, который никак не хотел падать.
Напротив него, на низком диване из красного дерева, обитом зеленым бархатом, сидели трое: Джордж Перкинс, его старший партнер, худощавый мужчина с живыми глазами и нервными пальцами, которые постоянно теребили край жилета; Генри Дэвисон, еще один партнер, молодой, амбициозный, с гладко выбритым лицом и идеально завязанным галстуком; и Эдвард Берринг — представитель английского банкирского дома, прибывший в Нью-Йорк накануне по делам о железнодорожных облигациях.
— Дамы играют в бридж в малой гостиной, — произнес Морган, выпуская клуб дыма к потолку, где лепнина изображала сцены охоты на кабана. — Миссис Морган развлекает жену сенатора Бриджа. Им не следует мешать.